Gradinarov - Synovya

2. С подсудимого Сотникова за период времени с первого ноября одна тысяча восемьсот девяносто третьего года по день решения дела то есть, по двадцать второе июня одна тысяча восемьсот девяносто пятого года в удовлетворение гражданского иска взыскать в пользу потерпевшего Черняка двести девяносто пять рублей пятьдесят копеек, а затем производить от Сотникова в пользу того же Черняка взыскания: или ежемесячно по пятнадцать рублей или ежегодно по сто восемьдесят рублей по день смерти Черняка.

После суда Александр Киприянович рвал и метал. Из-за своей жадности выдать Черняку запасные бокари и малицу, из-за врождённой неуступчивости людям он вынужден выплачивать приказчику сумасшедшие деньги.

«А если он протянет лет тридцать, на него уйдёт пять с лишним тысяч рублей. За такие деньги я мог бы купить двухэтажный кирпичный дом в Енисейске и сдать в аренду! – думал он и чесал пятернёю лысеющую голову. – Лучше бы он совсем околел. Или адвоката надо было нанять опытного из Иркутска. Может, он меня бы и освободил от гражданского иска».

Он в одиночестве сидел в своём доме в Енисейске, пил водку, грохал кулаком по столу и грозился неизвестно кому:

– Обложили. Травят, как свирепого волка. Подождите! Вы у меня, законники, попляшете! Начну золото добывать, все будете передо мной шапки ломать! И приставы, и прокуроры, и губернатор! Я научу понимать зло, даже затаившееся. Даже в зародыше. Пусть себе в урон, но научу! Был бы отец с матерью или Стратоник Игнатьевич. Они советами удержали бы меня от жестокостей. Но теперь уже никто не удержит!

Закурил, посмотрел на отцовские часы и вспомнил рассказ Гаврилы Петровича, высаживающего как-то пассажиров с парохода «Николай» в Потаповском. Сошёл на берег и сам шкипер. Решил посмотреть, как обжился Александр Киприянович на новом месте. Зашёл, походил по горнице, по дому, заглянул в детскую. Ахнул, увидев двух мальцов, играющих на ковре, и няню Нюту.

– Ну и время летит! Недавно ты, Киприяныч, под стол пешком ходил. А уже твои дети скоро будут мужиками.

Он достал из пакета два альбома для раскраски и две коробки цветных карандашей:

– Это тебе, Сашок! А это тебе, Кеша! От дедушки Гаврилы-шкипера! Рисуйте, раскрашивайте. Я на обратном пути посмотрю, что получилось?

Елизавета Никифоровна накрыла стол. Александр Киприянович налил три чарки.

– Давайте, по глотку за встречу! За ваше здоровье и за ваших детей! – поднял чарку Гаврила Петрович. – Дом у вас получился не хуже отцовского. Я рад, что ваши дела идут споро, хоть и мечтал ты, Саша, по рассказам отца, по морям ходить. За вас, друзья!

Выпили. Александр Киприянович взгрустнул:

– Да, хотел! С гибелью родителей всё перевернулось. Пришлось бросить якорь в Потаповском. И ходить не по морю, а по тундре. Да провожать глазами пароходы, идущие мимо моего станка. Это и есть предел моей мечты.

Гаврила Петрович достал из кармана висящие на цепочке часы, нажал кнопку и открыл циферблат. Послышался тихий звон, потом он усилился. На перезвон к обедающим заглянули Александр и Иннокентий, впервые услышавшие мелодию.

– Музыкальные часы? – спросил маленький Александр.

– Да! – протянул тот металлический кругляшок.

– Вам нравится колокольный звон, детки? – спросила мать.

– Да, мама! Почему у нас нет таких часов, папа? – поинтересовался Иннокентий.

– У меня есть другие, правда, без музыки, – сказал отец. – У вашего деда были похожие.

– Ну, мне пора, дорогие хозяева! Спасибо за угощение! Может, на обратном пути загляну! – Шкипер спрятал часы в карман.

Александр Киприянович сказал:

– Я провожу, Гаврила Петрович!

Вышли на улицу. Комары тучами висели у дверей, норовя попасть в сени, но марлевая штора сдерживала их. Направились к угору. Ветерок с Енисея отгонял комаров, не давал мешать разговору.

– Откуда у вас эти часы, Гаврила Петрович? – спросил хозяин.

– Давай закурим, и я тебе расскажу.

Они набили трубки, прикурили, настраиваясь, будто на долгий разговор. У Сотникова горели глаза. Ему казалось, Гаврила Петрович нарочно медленно набивает трубку, лениво зажигает серянку. Купец с нетерпением смотрел на свисающую из кармана золотую цепочку, хранящую, может, тайну гибели его родителей.

– Гаврила Петрович, я заждался. Сгораю от нетерпения! – наседал купец.

– Не торопись! Пароход без меня не уйдёт. Дай собраться с мыслями. Ведь лет пятнадцать минуло.

Он вынул трубку изо рта:

– История короткая, как полярное лето. В год смерти твоих родителей, в мае, мы стояли в Енисейске под загрузкой. Готовились двумя баржами на буксире пройти за ледоходом до Дудинского. Я тогда, если помнишь, ходил на маленькой баржонке. Сезонников ехало в низовье тьма-тьмущая. Забили все щели на пароходах и баржах. Спали, даже в машинном отделении, помогая кочегарам уголёк в топку бросать или дрова. У меня на двух баржах клади – под завязку. Одним словом, капитаны уже не брали пассажиров. Стою у трапа, слежу за погрузкой. Ко мне подходит мужик. Морда холёная. Чувствую, не выработанный где-нибудь на рыбалке или приисках. Просит до Дудинского взять. Говорит, что даже на шитиках, которые пойдут на буксире, нет ни одного места. Я отказываю. Говорю, мною установленные порядки на барже я не нарушаю. Не могу брать людей, когда у меня вместе с товарами ружейные припасы. Тогда он сказал, что служит батраком у Сотникова. Достаёт из кармана эти часы и говорит, мол, я бы тебе их подарил, но вижу, ты мужик упрямый, неподкупный и свои принципы блюдёшь. Давай сделаем мен. Я посмотрел: часы с боем, цепь золотая. Хотя я на золото не падкий. А у меня тоже есть английские. Единственная память осталась от морских походов. Жалко стало. А он мне эти часы в карман положил. Когда поменялись, он-то и рассказал о смерти твоих родителей. Царствие им небесное.