Voronkov - Harbin

Гости с восхищением смотрели на это море черных барашковых папах и желтых лампас.

– Ай да казачки, ай да молодцы! – расправляя пышные усы, произнес какой-то генерал, сидевший на гостевой трибуне.

– Казаки – глаза и уши армии, – вспомнил суворовское изречение седобородый полковник с черной повязкой на глазу.

– Слушай меня-я-я! – раздался вдруг зычный голос. – Смирно-о!.. Ваше превосходительство! Гарнизон для парада построен! Помощник начальника гарнизона полковник Садовничий! – подъехав на лошади к трибуне для высоких гостей, доложил он поднявшемуся с места Хорвату. Тот сошел вниз, где ему тут же подвели коня, белого жеребца-двухлетка. Несмотря на свой преклонный возраст, генерал на удивление легко вскочил на него, оттолкнувшись от стремени, после чего под звуки марша отправился приветствовать казаков.

– Здорово, казаки! – подъехав к первой сотне, поздоровался он.

– Здра жела, ваше высокблагородие! – раскатисто прогремело в ответ.

– Поздравляю вас с началом весенних маневров!

– Ура-а-а!

И так сотня за сотней, сотня за сотней.

– Вашескородие! А что это вдруг про маневры-то вспомнили? – услышав голос начальника гарнизона, спросил ротмистра Егор. – Не было, не было, а тут на тебе…

Тот вместо ответа только пожал плечами, хотя прекрасно знал, что маневры – это только прикрытие, на самом же деле начинается последний этап подготовки к военным действиям. Вот сейчас пройдут скачки, и казачки отправятся по своим казармам готовиться к походу. Дня через два и выступят.

После разговора с Лизой Шатурову тоже стало нечего делать в городе, и он решил просить генерала, чтобы тот отпустил его в поле. Если не отпустит – уедет самовольно. Ну не может он после всего, что случилось, находиться здесь. Это ж надо будет каждый день встречаться с Лизой – так ведь сердце не выдержит. Нет, он не станет мучить ни себя, ни ее. Лучше погибнуть в бою, чем постоянно испытывать душевные страдания. Впрочем, начнись война, он бы все равно убежал на фронт. Ведь он спит и видит себя гуляющим по Невскому. А если только сидеть в тепле и вести одни разговоры – этого никогда не произойдет.

…Громкий удар колокола, и лошади тут же срываются с места. Круг – и снова звучит колокол, отбивая конец заезда. И так раз за разом.

Вот очередь дошла и до Шатурова. Нежно поглаживая шею Орлику, он выехал на старт.

– Ну, не надо так дрожать, не надо… – успокаивал он его.

С неба все также сыпал надоедливый бус. Фуражка ротмистра быстро стала мокрой. Вода текла ему за ворот, заливала лицо. Он не успевал вытирать его платком, при этом невольно бросал взгляд на трибуны. Где-то там Лиза. Болеет ли она за него или ей теперь все равно? Ведь, по сути, он теперь чужой для нее человек. Тяжело это сознавать, но факт есть факт. Ведь она же ясно сказала, чтобы он больше не питал никаких иллюзий. Потому что… Потому что она любит другого! В это не хочется верить, но ведь от правды никуда не убежишь. Он видел ее глаза – в них была такая решимость!.. А еще мольба… Да, признание далось ей нелегко, но она была честна и к себе, и к нему.

Однако он не привык проигрывать. Ему ведь и раньше случалось быть отвергнутым женщинами, но он был так настойчив, так энергичен в своих ухаживаниях, что те в конце концов сдавались. Правда, удовлетворив свое тщеславие, он сам потом их бросал. В общем, до недавнего времени жизнь ему казалась сплошной игрой, где он хотел всегда быть победителем. И так было до тех пор, пока он не встретил ту, которую по-настоящему полюбил. Поэтому он сделает все, чтобы вернуть Лизу. Но вначале он подарит ей очередную свою победу, выиграв скачки. Только вот он не чувствует прежнего куража, который всегда помогал ему побеждать.

Он пытался настроиться на борьбу, но не мог. Он снова обвел взглядом трибуны – будто бы искал кого-то. Однако лица людей выглядели такими расплывчатыми, что их трудно было угадать. Наверное, виной тому дождь, решил он, хотя понимал, что так бывает в минуты душевного дискомфорта, который не дает человеку как следует сосредоточиться.

Один за другим к старту подтягивались всадники и становились вместе с Шатуровым в линию. Бородатые вахмистры, усатые урядники, рядовые чубатые казачки… Был еще какой-то штабс-капитан, который сидел на красивом вороном скакуне, манерно расставив в стороны локти. Лицо его было знакомо ротмистру, но он его так и не смог вспомнить. Видно, не только глаза, но и память не желала подчиняться ему в этот день.