popovy - Unknown

Лаклан перестает идти и теперь еле крадется, листья хрустят под его ногами. Я больше не вижу его. Слышу какой-то шорох, он что-то достает из кармана. А затем начинает говорить тихим, приглушенным шепотом, и я не могу разобрать слов.

Я хочу пойти вслед за ним, но не смею. Такое чувство, что он дрессировщик собак, и я должна стоят так тихо и спокойно, как только возможно. Так что я стою там, наверное, час, хотя, возможно, прошло лишь несколько минут, пока он делает свое дело.

Наконец, я слышу, как он идет ко мне. Он останавливается в нескольких шагах.

— А теперь мы ждем, — шепчет он. Я хочу спросить его зачем, но он хватает меня за руку и ведет к эвкалиптовому дереву, растущему рядом.

Он садится на землю у основания дерева и тянет меня вниз, чтобы я села рядом. На минуту мне кажется, что он собирается обнять меня, но он этого не делает.

— Так что, мы просто будем сидеть здесь? — спрашиваю я, мое плечо прижимается к его. Начинает холодать, и моя рубашка не очень-то меня греет. Тем не менее, я не жалуюсь. Не хочу, чтоб он думал, что я неженка.

— Да, — тихо говорит он. — Они скоро придут. В конце концов.

— Что ты делал?

Он поворачивается лицом ко мне.

— Разговаривал с ними на собачьем языке.

Не уверена, стоит мне смеяться или нет. Он серьезно? Не могу понять этого в темноте – не то чтобы я поняла это и при свете. Он ничего не добавляет к своим словам, и это не помогает.

Несколько минут мы сидим в тишине. Думаю, я могу слышать собак на расстоянии, они вроде что-то едят, но я не уверена. Концерт окончен, и хотя вы можете видеть слабый свет, проникающий сквозь деревья, музыки нет. Мне действительно нужно написать Стеф или Николе и дать им знать, что я в порядке. Они, вероятно, психуют.

— Можно воспользоваться твоим телефоном? — шепчу я.

— Я его забыл, — говорит он.

— Дерьмо, — говорю я. — Мой умер. Вероятно, они беспокоятся обо мне.

— Ты просто ушла?

— Да. Ну, Брэм знает, что я пошла за тобой. Он сказал мне не беспокоиться.

Пауза.

— Понятно.

— Очевидно, что я его не послушала.

Его лицо придвигается ближе к моему, и я чувствую на себе его взгляд.

— А почему?

— Не знаю, я упрямая. — Говорю ему, положив руки на колени. — И я не люблю слушать Брэма.

— Как и я, — осторожно говорит Лаклан. — Так что теперь нас двое.

У меня мурашки бегут по спине.

— И я беспокоилась о тебе.

— Обо мне? — повторяет он. — Почему?

Я пожимаю плечами, задаваясь вопросом, сомневаясь, стоит ли откровенничать.

— Не знаю. Я просто…я хотела убедиться, что ты в порядке.

— Что ж, — спустя минуту говорит он. — Я в порядке.

— Точно? — спрашиваю я. Ожидаю, что ему не понравится то, что я сомневаюсь в нем. Он настоящий мужчина, я не имею права оскорблять его.

Но он просто вздыхает.

— Да. Прямо сейчас я в порядке. Буду чувствовать себя лучше, когда мы заберем этих собак. А завтра, кто знает. Я живу настоящим. Это все, что вы можете сделать.

Что с тобой случилось , хочу спросить я. Что сделало тебя таким?

Могу я это исправить?

— Ты в порядке? — спрашивает он меня.

— Я? Да.

— И по поводу статьи и вообще?

Я вздыхаю и прислоняюсь к дереву. Борюсь с желанием растереть руки сверху донизу, чтобы сохранить тепло. Но даже без моих слов, Лаклан обнимает меня.

— Тебе холодно? — тихо спрашивает он, его дыхание на моей щеке, хватка такая сильная.

— Да, — признаю я. Мой голос вторит его, боясь разрушить чары. — И нет, по поводу статьи не все в порядке. Ничуть.

Я пускаюсь в длинную, бессвязную исповедь о своих несбывшихся надеждах и мечтах, выкладывая все в подробностях, абсолютно без страха, что меня осудят или неправильно поймут. Это освежает.

Когда я заканчиваю свою речь, Лаклан ничего не говорит. Он все еще держит меня в объятиях. Я немного придвигаюсь к нему, вдыхая его перечный, лесной запах, и осторожно кладу руку на живот, двигаясь вдоль талии, пока не обнимаю его. Его пресс твердый и жесткий. Прикусываю губу от желания.

— Так почему бы тебе не найти другую работу? — осторожно спрашивает он. — Делать то, что ты действительно хочешь? Нет смысла тратить свои дни, делая то, что тебя не волнует. Тебе дается лишь одна жизнь. Ну, две жизни. Вторая начинается в тот момент, когда ты осознаешь, что у тебя есть только одна.

Я смотрю на него снизу вверх. Он смотрит вдаль.

— Где ты это услышал?

Он быстро улыбается, подмигивая.

— Думаю, я видел эту фразу, начирканную на двери в ванной. Люди становятся философами, когда идут в сортир.