Горшков Александр - Самарянка

Ольга была в числе тех немногих посетительниц, кто постоянно пребывал рядом с болящей. Это были люди не монастырские, а миряне, хорошо знавшие тайную доброту души почтенной старицы. Выполнив ставшие уже привычными работы в течение дня, Ольга спешила в келью матушки, чтобы сменить дежуривших возле нее людей. Игуменья стала настаивать на том, чтобы по совету врача варить куриный бульон, но мать Неонила наотрез отказалась, решительно заявив, что скорее живьем ляжет в могилу, чем нарушит монашеский пост.

– Подай сюда Псалтырь, – обратилась матушка Неонила к Ольге, когда все гости покинули келью и они остались вдвоем.

Ольга взяла тяжелую книгу в кожаном переплете с двумя замками.

– Ох, и бестолочь, – вздохнула матушка, – ну какая ты бестолочь! Ты что, меня придушить ею хочешь? Вон ту подай, маленького формата.

Ольга безропотно положила старинную книгу на место, а с полки взяла другую Псалтырь, тоже довольно потертую от постоянного чтения. Раскрыв книгу на закладке из атласной ленточки, углубилась в чтение. Ольга присела напротив и тоже открыла для чтения книгу, которую прихватила с собой.

Неожиданно матушка медленно прочитала вслух:

– Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся? Внегда приближатися на мя злобующим, еже снести плоти моя, оскорбляющии мя, и врази мои, тии изнемогоша и падоша. Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое, аще восстанет на мя брань, на Него аз уповаю…

Она прикрыла Псалтырь, о чем–то задумалась, прикрыв глаза, а потом вздохнула:

– Ты хоть понимаешь, какие это великие слова, дите неразумное?

Первый раз Ольга услышала от своей строгой наставницы такой ласковый тон. Она подвинулась ближе, взяла ее за руку:

– Я вообще мало чего понимаю…

– Молодость–молодость..., – мать Неонила опять вздохнула, погрузившись в свои мысли. – Тебя бы в тот бой, когда нас под Днепром колонна немецких танков в упор расстреляла, ты б тогда все поняла, что хотел сказать святой Давид. И еще больше этого уразумела бы…

– Вы тоже на войне были?

– Нет, в куклы играла, пока там кровь лилась рекой.

– Матушка, простите меня за дерзость. Мы же о вас ничего не знаем.

– Как это ничего? Наоборот, вы меня слишком хорошо знаете, да еще игуменье жалуетесь.

Ольга смущенно молчала, признавая правду этих слов. Потом обратилась снова:

– Матушка, а что же с вами было в том бою?

– Да почти то же самое, что и во всех остальных: одних убило, других ранило, третьи в плен попали…Пока мы драпали от немцев через всю Украину, а потом за Дон до самой Волги, до Сталинграда, везде было почти одно и то же.

– А почему вы про тот бой сейчас вспомнили?

Мать Неонила помолчала, отложила книгу, которую держала в руках, и, глядя куда–то вверх, задумчиво ответила:

– Потому что тогда я в Бога поверила…

– А до этого? – вопрос соскользнул сам по себе с языка Ольги. – Я думала…

– Мы все друг о друге поначалу не то думаем, – остановила ее матушка. – Дай-ка лучше попить.

Ольга встала и принесла свежей воды с мятным отваром. Матушка отпила глоток и поставила стакан на столик рядом с Псалтырью.

– Кто я была? Что знала? – начала она свой рассказ. – Нас в те годы уже не Церковь, а комсомол и партия воспитывали, с утра до ночи вбивали нам в головы, что нет никакого Бога. Родители мои были образованными людьми, учителями, так что разговоров о Боге в нашей семье вообще никогда не велось. Когда война началась, нас эвакуировали на юг, в Среднюю Азию, а я побежала в военкомат и попросилась медсестрой на фронт. Родину мы любили крепко – это правда. Мне казалось позорным сидеть в тылу, когда я, медсестра, могу принести пользу нашим бойцам. Родители уговаривали ехать с ними, но я с первых дней войны ушла в действующую армию, которая уже воевала с немцами на западных границах. Вот там и дали жару, да такого, что только успевали ноги уносить…

Мать Неонила отпила еще немного воды и попросила поднять повыше подушку. Долгий рассказ быстро утомлял ее.

– Катились мы так с боями на восток, пока не попали в окружение. Взяли нас в плотное кольцо. Осталось от нашего батальона душ сто, не больше, да и то половина из них раненые и контуженые. Когда мы на немецкие танки напоролись, они гнали нас по полю, как диких зверей каких. Не спешили давить сразу, а потешались над нами. Кто не выдерживал – сам живьем под гусеницы бросался. Оружия в начале войны у нас почти не было. Трехлинейка на пятерых – вот с чем воевали. Были мы, деточка, самым настоящим пушечным мясом. На войне тогда никто не считал, сколько погибло: батальон, полк, дивизия, десять дивизий… Сталину нужна была победа. А народу в стране хватало.