Горшков Александр - Самарянка

Неожиданно Стас бросил в сторону пенящуюся бутылку. Хмельной взгляд и улыбочка мгновенно сошли с лица. Он схватил лежавший рядом автомат, передернул затвор и остервенело закричал:

– Стоять!!! Стоять на месте!!

И дал короткую очередь. Пули вошли в воду в полуметре от Ольги, подняв фонтанчики брызг.

– Я сказал: стоять!!!

Ольга увидела, как Стас поднял автоматный ствол на уровень ее груди. Но странно: ей было абсолютно безразлично, нажмет ли он сейчас на спусковой крючок – и автоматная очередь прошьет ее насквозь точно так же, как самого Стаса прошила снайперская пуля. Она совершенно спокойно и хладнокровно смотрела на ствол, из которого еще выходил сизоватый пороховой дымок. Ольгу наполняло такое невыразимо благодатное тепло, что ей было абсолютно все равно: погибнет она сейчас или все же выйдет живой на берег, оденется и поедет на своей скрипучей телеге обратно в монастырь с полной бочкой воды. Марина ж стояла на коленях, закрыв лицо ладонями, чтобы не видеть самого страшного. Вадим же в полном остолбенении смотрел на реку, откуда выходила Ольга. Происходило нечто такое, что не способен был выдержать нормальный человеческий взгляд.

Вдруг Стас истошно закричал и выронил автомат, словно это был кусок раскаленного железа. Оружие упало у самой кромки воды и зашипело, покрывшись паром. Вадим очнулся и, подбежав к Стасу, с разбегу опрокинул его, навалившись сверху и держа за руки:

– Ты что, под трибунал захотел?!

Стас лишь хрипел, не спуская глаз с Ольги. В уголках рта появилась липкая пена, а губы стали мертвецки бледными.

– Всех пристрелю! – злобно прошептал он. – Всех!! И никто меня судить не будет!

Ольга между тем вышла на берег, подняла с земли разбросанные вещи и, зайдя за старую иву, без спешки оделась. Только сейчас она стала чувствовать в себе состояние нарастающего нервного возбуждения, но остаток необъяснимого тепла успокаивал ее. Вадим по рации тем временем срочно вызывал бронетранспортер. Стас – уже одетый, но без оружия – сидел прямо на мокром песке, сдавив голову обеими руками. Было видно, что она разламывалась от нестерпимой боли. Оба автомата держал Вадим. Марина ж стояла в сторонке и беззвучно плакала. Вадим подошел к ней, обнял за плечи, легонько поцеловал в щеку и тихо сказал:

– Жду, как договорились.

Они быстро уехали, больше не сказав ни слова. Марина тоже молчала.

Ольга подошла к берегу, где они сидели. Все, что осталось от праздника знакомства – нарезанный хлеб, кусочки колбасы, обугленный шашлык, рыбные консервы – она аккуратно сложила в один кулек, оставив его на берегу открытым. Недопитую бутылку водки и шампанское с отбитым горлышком вылила в реку.

Что-то хрустнуло у нее под ногой. Она нагнулась: это была стреляная автоматная гильза. Рядом валялась еще одна, а чуть поодаль еще. Ольга собрала их все и пересчитала. Гильз было семь.

– Счастливое число, – улыбнулась она, катая гильзы на ладони. – Так что повезло не только тебе, Стасик, но и мне…

Ольга подержала гильзы еще немного, глядя на них уже без всякой мысли, а потом с силой швырнула в реку:

– Вот так-то, Добрыня ты наш Никитич!..

Всю обратную дорогу Ольга и Марина ехали молча. Лишь у самых монастырских ворот Марина все же спросила:

– Как ее зовут?

– Кого? – не сразу ответила Ольга, отрываясь от своих мыслей.

– Опять из меня дурочку строишь? – обиженно прошептала Марина и снова замолчала.

Слив воду из бочки, Ольга переоделась и пошла в храм на вечернюю службу. Марина осталась в келье. Не раздеваясь, она легла и отвернулась к стенке.

Ольге тоже хотелось одиночества. Она прошла в самый дальний и темный угол храма, где в своей инвалидной колясочке сидела старенькая, изможденная от долгих прожитых лет, постов и подвигов старушка-схимница Анастасия. Молодые послушницы ласково величали ее между собой «матушкой без пяти девяносто» и любили ее. Ольге показалось, что она дремала. Старое клетчатое одеяло, которым были накрыты ее немощные ноги, сползло почти на пол, а по храму гулял сквозняк. Ольга тихо подошла и подтянула одеяло. Только тут она заметила, что старица не дремлет, а, углубившись в себя, перебирает узелки четок. Открыв глаза, схимница улыбнулась Ольге и, поманив к себе, обняла ее и нежно поцеловала в голову. Ольга прижалась щекой к сухонькой ладошке «матушки без пяти девяносто» и тоже ласково поцеловала ее. Потом снова возвратилась в свой уголок. Молитва не шла ей на ум. Непонятная, неосознанная горечь и боль волнами подступали к горлу, душили и душили ее, заслоняя молитву.