OlegD - Гильфердинг А

Дело понятное, и сами Адам и Гельмольд обнажают корень зла: он заключался, конечно, не в корыстолюбии саксов, которое было лишь одним из последствий его, а в целом порядке вещей, который летописцы тут же определяют несколькими словами, вырвавшимися, можно сказать, почти бессознательно; "умы Саксов, склонные к собиранию дани, нежели к обращению языков", "Саксы своею жестокостью принудили Славян-Христиан, своих подданных, к восстанию"; "Славяне сопротивлялись Божьему закону и подданству герцогам", здесь ясно, к чему привело церковное государство германцев. На саксов, пограничное и по преимуществу враждебное славянам немецкое племя, внутренней логикой этого порядка вещей возложена была обязанность ограждать и распространять в этой стороне власть империи крестом и мечом, обращая славян и покоряя их (сознание этой церковной, так сказать, обязанности саксов видно, между прочим, в приведенном месте Адама Бременского, который вкладывает в уста своего державного собеседника жалобу, что саксы не очень склонны к обращению языков). Зато они же пользовались всеми выгодами от славян: становясь христианами и поступая в подданство к "священному" государству, славяне подчинялись представителям оного в этом крае, саксонским герцогам и графам и дружине их, и они, которые налагали на них дань, и собирали ее.

LXXXV

Значение обращения славян для средневековой Германии

Впрочем, сами немцы нисколько не скрывали смысла, какой для них имело обращение славян. Вот слова Титмара: "Племена (славянские, по преимуществу стодорские), которые, приняв христианство, подчинены были как данники королям и императорам, озлобленные надменностью Герцога Дитриха, единодушно взялись за оружие". Послушаем также, что говорит Адам Бременский. "Рассказывают о короле Генрихе (Птицелове), что он одной великой битвой нанес такой удар Славянским племенам, что остальные (славяне) добровольно обещали и королю дань, и Богу обращение в христианство". "Говорят, что король Оттон покорил своей державе все Славянские племена. Он их с такою силою захватил в свою власть, что они охотно предложили победителю дань и обращение в христианство, лишь бы им оставили жизнь и землю их, и окрещен был весь языческий народ". Подобных мест во всех немецких летописях множество; но нигде не встречаем мы такого простосердечного выражения, как у любекского священника Арнольда (в конце ХII и начале XIII в.): Арнольд пишет продолжение Гельмольдовой хроники и приступает к своему труду следующим образом: "Так как покойный иерей Гельмольд не закончил, как предполагал, историю о покорении или призвании (в церковь) Славян... то мы решились взяться за это дело". Покорение или призвание славян - это для Арнольда одно и то же, и вот что значила для современников история обращения славян, предмет Гельмольда, как он сам говорит в предисловии.

Мы не обвиняем ни Гельмольда, ни Арнольда, ни Адама Бременского, ни кого бы то ни было из средневековых писателей: нет, они почти все проникнуты живым христианским чувством, и между всеми ними заслуживают особенного уважения Адам Бременский и Гельмольд, полные сердечной теплоты и благодушия, полные христианской любви и сострадания к славянам; те выражения, которые мы привели и в которых таится такая глубокая, ужасная бесчеловечность, сказаны ими в простоте душевной, без всякого чувства злобы: это отражение среды, в которой жили летописцы, голос средневекового, католического и германского, Запада. Послушаем теперь голос славянина, послушаем, как в рассказе Гельмольда последний славянский князь западных балтийских племен (его преемниками уже стали немцы) определяет положение, в какое германский и католический Запад ставил своих духовных чад славян, принимавших от него христианскую веру. В 1155 г. епископ Вагрской земли Герольд, со многими спутниками и между прочими с самим Гельмольдом, предпринял объезд своей славянской паствы и прибыл в Любицу (Любек).

"В следующее воскресенье собрался весь народ страны на любицкий торг, и пришел господин епископ, и стал держать увещательную речь к народу, чтобы они, оставив идолы, чтили единого Бога, который в небесах, и, приняв благодать крещения, отреклись от злых дел, именно от грабительства и от убиения христиан. И когда он заключил речь свою к собранной толпе, то, при одобрительных знаках народа, Прибыслав (князь вагров и бодричей, христианин) стал говорить: "Слова твои, о почтенный святитель, есть слова Божии и сказаны к нашему благу. Но как нам ступить на этот путь, окруженным и опутанным столькими бедствиями? И чтоб ты мог понять нашу напасть, выслушай терпеливо мои слова: ведь народ, который ты видишь перед собою, твой народ, и справедливо, чтобы мы раскрывали перед тобою наше горе; твое же дело нам сострадать. Властители наши так жестоко нас угнетают, что при податях и тяжком рабстве, на нас наложенных, нам смерть лучше жизни. Вот в нынешнем году мы, жители этого маленького уголка земли, заплатили 1000 марк герцогу, а графу сверх того еще столько сотен (марк), а все-таки мы их не удовлетворили, и всякий день нас давят до изнеможения. Когда же нам досуг думать об этой новой вере, как нам строить церкви и принимать крещение, когда нам всякий день приходится помышлять о бегстве? Если бы, по крайней мере, было куда бежать! Перейти за Травну, - и там такая же напасть; удалиться к Пене реке, - напасть все та же. Что же остается нам другое, как, покидая земли, уходить на море и жить среди волн? И разве наша вина, что, изгнанные из родины, мы сделали море небезопасным и стали брать деньги с Датчан и с купцов, которые плавают по морю? Разве это не вина властителей, которые нас выгоняют?"