Руслан Мельников - Тевтонский крест

Только теперь внук Темчина‑Чингисхана удостоил Бурцева взглядом.

– Откуда ты знаешь язык воинов степи?

– Я много путешествовал, – уклончиво ответил он. Ответил по‑татарски, привыкая к пробудившимся навыкам полиглота.

– За что тебя приговорили к казни носители черных крестов и их польские союзники?

– Дрался против них, вот и приговорили.

– А против нас ты тоже дрался?.. – Глаза кочевника изучали пленника. – Я знаю о лесном отряде, который без разбора нападает на куявцев, мазовцев, немцев и моих воинов. Ты принадлежишь к этому отряду?

Бурцев молчал. Врать в эти проницательные глаза опасно. Сказать правду – еще опаснее.

– Ладно, поговорим о другом. Если ты поможешь взять польскую крепость, то будешь свободен и богат. Если откажешься, с тебя сдерут шкуру и бросят в огонь.

Снова от него требуют невозможного!

– Я не был в крепости и не знаю ее слабых мест. Меня захватили в плен далеко за городскими стенами, там же хотели и казнить, – ответил Василий.

И приготовился умирать – долго и мучительно. Но испытующий взгляд Кхайду он все‑таки выдержал.

Прошло около минуты, прежде чем хан заговорил снова. Обращаясь уже к Бурангулу:

– Я не вижу и не слышу лжи. Ты взял бесполезного полонянина, сотник. Он не годится ни на что, кроме грязной работы и грязной смерти. Уведи его к пленным полякам и уходи сам.

… В ту ночь, к великому счастью Бурцева, кочевники отдыхали после длительного перехода. Так что смог наконец передохнуть и он. Спать. Сейчас – только спать. Знакомство с собратьями по несчастью, затравленно сбившимися в кучу под охраной вооруженных воинов, было отложено до завтра.

Глава 47

Снова повезло! Или не повезло? За поваленными деревьями не таились силезские лучники и арбалетчики. Небольшую группу пленников, среди которых оказался Бурцев, надсмотрщики гнали на расчистку очередной засеки. С тех пор как тумены[26] кочевников начали обход Сродовской крепости, многотысячной орде пришлось углубиться в лес. А лесов степняки не любили. Леса заставляли растягиваться их в узкую беззащитную колонну. Леса лишали свободы маневра. Леса сводили на нет преимущества конницы, привыкшей к бескрайним степным просторам. А тут еще и засеки…

На разбор лесных завалов обычно посылали пленных. Они были не только черновой рабсилой, но и живым щитом на тот случай, если за непролазными баррикадами из бревен и веток засели вражеские воины. От других полонян Бурцев наслышался о жестоких лесных стычках. Отчаянные ватаги вроде Освальдовой уже несколько раз устраивали в буреломах засады. Партизаны не щадили никого, так что первыми под польскими стрелами и копьями гибли пленные поляки. Сами степняки шли на приступ сразу за полонянами. Спешившись, словно муравьи, они карабкались по поваленным деревьям и трупам и неизменно одерживали победу над горсткой лесных храбрецов.

Нередко тактика живого щита использовалась и при штурмах крепостей или замков. Уцелеть во время таких приступов пленным полякам было практически невозможно. А вот в атаках на засеки шанс на спасение имелся.

Полоняне, пережившие лесные столкновения, поучали Бурцева: «Как только начнут свистеть стрелы – не беги обратно под татарские сабли, а, наоборот, прыгай прямо на засеку, забивайся в щель между бревнами и притворяйся мертвым. Если повезет – не растопчут и не зарубят». Пленники рассказывали даже, будто кое‑кому под шумок удавалось незамеченным выскользнуть из мясорубки и укрыться в лесу. О таких счастливчиках говорили с завистью.

… Это была третья засека из тех, что приходилось разбирать Бурцеву. Но ни одного шлема, ни одного острия копья не поблескивало за ней. Силезия больше не разменивалась на мелкие стычки. Те, кто хотел драться, отступал к Легнице – под знаменами Генриха Благочестивого, отступал для решающего сражения. Но брошенные без охраны засеки все же существенно замедляли темп продвижения татаро‑монгольских войск. Надсмотрщики злились. Нагайки плясали в их руках, выискивая жертву. Полоняне, не желая попадать под плеть, работали споро, без понуканий. Вскоре в завале появился расчищенный проход. Армия степняков двинулась дальше.

Из леса вышли до темноты. Сразу был объявлен привал. Сгущающиеся сумерки осветили тысячи костров, а костры означали долгий отдых. Кхайду‑хан пока берег силы людей и лошадей.

Снова – как всегда перед сном – Бурцев расшнуровал омоновские берцы – благо, на диковинную для этих мест и времен, но грязную и внешне непрезентабельную обувь не позарились ни тевтоны с куявцами, ни татаро‑монгольские воины. А расшнуровав, вынул небольшой сверток с клочком заветного пергамента.