Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Василий‑Вацлав, кто? Кто это? – требовал Хабибулла по‑татарски.

– Дружки твои, – буркнул Бурцев. – Сарацины. Ты это… спроси, чего им от нас надо.

Массированный обстрел из луков, арбалетов, пращи и самострела‑шарикомета тем временем прекратился. Послышались воинственные крики, топот копыт. Лошади и верблюды противника приближались к валуну‑укрытию. Начиналась атака…

– Айза э?![190] – заорал из‑за камня Хабибулла.

Наверное, услышать арабскую речь от людей с немецкого катера здесь никак не ожидали. Крики и топот стихли. Хабибулле ответили.

– Мэ хэза?![191] – расслышал Бурцев.

– Эсми Хабибулла ибн Мохаммед ибн Рашид ибн Усама ибн… – громко и торжественно затянул араб.

Когда он наконец закончил, воцарилась тишина. Только море за спиной по‑прежнему шумливо боролось со скалами. Да совсем‑совсем близко всхрапывали кони. И топтались верблюды.

– Валлахи?[192] – недоверчиво поинтересовался кто‑то из нападавших.

– Валахи! – Хабибулла бесстрашно поднялся над камнем.

Стрелы в него не летели. Камни и убийственные шарики – тоже. И грозных воинственных кличей больше не звучало. Зато воздух содрогнулся от многоголосого радостного вопля.

Елки‑палки! Похоже, Хабибулла ибн… ибн… ибн… в этой буйной компании – свой человек.

Глава 19

Полный триумф! Причальный камень, до сих пор служивший им укрытием и имевший неплохие шансы стать надгробием, обратился в трибуну. Хабибулла стоял на валуне в позе кандидата, победившего, как минимум, на президентских выборах. Бородатое лицо со шрамом – воплощение харизмы, обе руки воздеты над толпой. И разрубленная эсэсовская рубашка с нацистским орлом на груди… Да уж!

Шумливые соплеменники обступили араба тесным кольцом. Хабибулла говорил со всеми сразу и с каждым в отдельности.

Освальд обнимал Ядвигу – целую, невредимую. Это было похоже на чудо: снарядик сарацинской аркабаллисты, влетевший в рубку катера, шарахнул по «шмайсеру». В результате пистолет‑пулемет превратился в бесполезную железяку, а державшая оружие кульмская красавица отделалась легким испугом. Бывает… Бурцев молча чесал в затылке. Дружинники хлопали глазами, недоуменно озираясь вокруг. Ну, разве что Сыма Цзян не хлопал. Китаец кивал каждому встречному‑поперечному и твердил без умолку:

– Саляма‑алекума, саляма‑алекума…

Странно, но арабы ему отвечали. Как положено – «Алейкум ассалям».

С полсотни европейских рыцарей, незнамо как затесавшихся в сарацинскую рать, тоже, кажется, не совсем понимали сути происходящего и не спешили прятать клинки. Обстановка, впрочем, разрядилась, как только предводитель рыцарского отряда – давешний всадник в шлеме с забралом и «фатой»‑наметом – разглядел в общей суматохе Жюля.

«Фата» дернулась, «невеста» бросила меч в ножны, направила коня к капитану Алисы Шампанской.

– Бонжур, Жюль! – глухо рокотнуло из‑под шлема.

Морской волк удивленно поднял глаза.

– Бонжур, мсье… мсье…

«Невеста» откинула забрало, явив заросшую, мясистую и раскрасневшуюся физиономию. Лицо изжаривающегося заживо человека.

– О, сир! – Жюль почтительно склонил голову.

Тот, кого назвали сиром, снял шлем, скинул кольчужный капюшон, сдернул шапочку‑подшлемник. Копна черных волос торчала как иглы у встревоженного дикобраза. Щетина на щеках и подбородке напоминала зверька поменьше – ежа.

– Коман ва тю[193] , Жюль?

– Трэ бьян[194], мерси. Э ву[195], сир?

– Комси комса[196], – вздохнул рыцарь.

Бурцев прервал этот содержательный диалог. Подошел к поближе. Подтащил переводчика – Джеймса. Вклинился в разговор. Не очень вежливо, но очень поспешно.

– Жюль, вы знакомы?

– Сэ[197] мсье Жан д'Ибелен, – с подобострастием ответил капитан Алисы Шампанской. И принялся воодушевленно перечислять замысловатые титулы.

– Жан Первый Ибеленский, – коротко перевел Джеймс. – Сир Бейрута.

Надо же! Ибеленский! Повезло, блин, мужику! Хорошо хоть не с «Е» начинается фамильечко. А сир Бейрута – так это вообще песня! Стоп…

– Джеймс, спроси‑ка нашего капитана, не тот ли это Жан, о котором упоминала ее величество королева Кипра?

Жюль энергично закивал. Тот!

– Коман вузапле‑ву[198], мсье? – обратился к Бурцеву сир Бейрута г‑н Ибеленский.

Джеймс перевел. Бурцев представился. Спросил на всякий случай:

– Шпрехен зи дойч?

С королевой этот номер прошел и… И здесь тоже!

– Я! Я! – отозвался Жан д' Ибелен.

По‑немецки он говорил. Однако пошпрехать вволю им так и не дали.