Руслан Мельников - Тевтонский крест

– Убью! – прорычал Бурцев.

В глазах эсэсовца блеснул плотоядный огонек.

– Знаешь, я, пожалуй, начну первым, и, поверь, монашеская ряса не будет мне помехой. Потом брошу твою девчонку в солдатские казармы. Глядишь, и обманем природу числом да массой. Может, и родится какой‑нибудь ублюдок, а Агделайда познает, наконец, радость материнства...

Ноги сделали это сами. Поднялись вместе с колодкой и резко опустились. Не на голову эсэсовца в рясе – нет. До головы не дотянуться. Край колодки ударил по глиняной миске с тюремной бурдой. Миска раскололась. Брызнула вверх битыми черепками и осклизлым варевом. Большая часть попала на шерстяные штаны‑шоссы Бурцева. Но кое‑что залетело и под монашеский капюшон.

Бенедикт вскочил. Что‑то звякнуло. Что‑то встопорщилось сбоку – что‑то очень похожее на кобуру. Да, здесь не псковский Кром, здесь ничто и никто не помешает святому отцу разгуливать с оружием. Штандартенфюрер судорожно вытер лицо. Дышал он тяжело. И говорил со всхрипом, едва сдерживаясь:

– Ладно, полковник. Вижу, сегодня беседы у нас с тобой не получится. Что ж, посиди подумай. Продолжим завтра. Но если и второй раз мы не найдем общего языка, солдатские казармы покажутся твоей женушке детскими забавами – это я тебе обещаю. А вот за это, – Бенедикт брезгливо отряхнул капюшон, – за это умрет один из них.

Эсэсовец обвел горящим взглядом дружинников Бурцева:

– Прямо сейчас и умрет. Кого мне выбрать? Не посоветуешь, товарищ Исаев?

Глава 25

Дверь в подвал отворилась с омерзительным скрипом.

– Господин! Отец Бенедикт!

По лестнице сбежал невысокий пухленький человечек в одежде тевтонского кнехта. Черная плотная куртка, на груди – Т‑образный крест, на голове – шлем‑шапель, на поясе – короткий меч и увесистая связка ключей.

– В чем дело?! – холодно осведомился псевдомонах.

– Виноват. – Кнехт низко склонил голову. – Но только что прибыли посланцы синьора Типоло. Люди дожа требуют немедленной встречи с вами. Они привели...

– Проклятье! – вспылил штандартенфюрер. – Что им нужно?

– Задержан брави[123], – понизил голос кнехт. – Тот самый. Джезмонд Одноглазый...

Бенедикт переменился в лице.

– Где он? Где Джезмонд?! – Эсэсовец в одежде монаха шагнул к служке.

Кнехт развел руками:

– Так здесь он уже. Дож прислал его под охраной верных гвардейцев. И я посмел потревожить вас, чтобы доложить...

– Немедленно ко мне! – приказал Бенедикт. – Прямо сейчас! Прямо сюда!

Кнехт торопливо скрылся за дверью.

– Похоже, полковник, твоим друзьям повезло, – проронил Бенедикт, не оборачиваясь. – Ими я займусь позже.

Немец нервно расхаживал по темнице. Взволнованный, должно быть, до крайней степени. Длинные монашеские одежды, перепачканные тюремной баландой, вздрагивали и опадали широкими складками, подобно крыльям летучей мыши. На Бурцева и его спутников штандартенфюрер СС больше не смотрел. А вот на вход в темницу нет‑нет да и бросал нетерпеливые взгляды.

Лишь когда за дверью звякнул металл, Бенедикт остановился, набросил на голову капюшон, обрел невозмутимо‑величественный вид.

Дверь снова скрипнула. Кнехт семенил впереди, указывая дорогу посланникам дожа. Следом вышагивал рослый широкоплечий воин – по всей видимости, предводитель венецианской стражи. Одет он был в гибкий кожаный панцирь, обшитый стальными пластинами, и плащ с капюшоном. Левая рука покоилась на эфесе широкого палаша с чашеобразной гардой, сплетенной из тонких стальных прутьев. С широкого пояса свисал также пухлый кожаный кошель. Массивный золотой перстень, поблескивающий почему‑то не на большом пальце руки, где ему было бы самое месте, а на цепочке, тоже мог принадлежать только ну очень богатому человеку. На ногах бравого вояки красовались башмаки с высокой подошвой и некое подобие обтягивающих колготок – ярких и разноцветных. «Словно с балетной сцены спрыгнул», – неприязненно подумал Бурцев.

Зато на голове «танцора» возвышался массивный шлем‑барбют[124]. Выделывать балетные «па» с таким намаешься, а вот рубиться – в самый раз. Шлем имел Т‑образную прорезь, открывавшую глаза, нос и тонкогубый рот воина, однако надежно защищал лоб, виски и щеки. Барбют здорово смахивал на античные боевые головные уборы. Будь у этого горшка на покатой макушке гребень с конским хвостом, венецианского рубаку можно было бы принять за какого‑нибудь заплутавшего во времени эллина.

Позади «эллина» шли еще двое. Тоже в несуразных колготках и высоких грязных башмаках, но без мечей и панцирей. Из доспехов на них были лишь толстые стеганые куртки и легкие каски. Из оружия – короткие копья, древками которых венецианцы бесцеремонно подталкивали пленника со связанными руками.