Руслан Мельников - Тевтонский крест

Она молчала. И Бурцев чувствовал – тут не каприз, не мимолетная прихоть. Агделайда Краковская пережила прерванный цайтпрыжок в башне перехода Взгужевежи, и все ее детские капризы канули в Лету. Малопольская княжна после «просветления» стала серьезней, вдумчивей, мудрее, что ли. Но улыбаться‑то не разучилась! Отнюдь! Веселилась всегда. До сих пор. До недавних пор. А сейчас... Нет, не башня ариев повинна в беззвучных ночных рыданиях дочери Лешко Белого. Что‑то другое грызло изнутри и вытягивало радость жизни из Аделаидки.

Аделаида всхлипнула. Бурцев с ожесточением потер лоб. Ну что? Что не так?! Раньше этой отрешенности и тоски этой он за женой не замечал. Потом заметил. Но не придал значения. Потом придал. Но не заговорил. А когда заговорил – не добился ни‑че‑го. Ничегошеньки! Аделаида молчала. И, как водится, от недосказанности и неясности тревожные мысли лишь сильнее донимали Бурцева. Особенно по утрам, когда он видел заплаканные глаза супруги. В чем дело? Ностальгия по родной Польше? Болезнь какая? Или, может, снова кто в сердце княжны запал и смотреть она уже не может на законного супруга? Аделаида молчала...

Глава 10

– Послушай, я хочу знать, что опять встало между нами? – Он говорил спокойно и твердо, расхаживая по скрипучим, выскобленным до блеска половицам. – И я все равно докопаюсь, рано или поздно.

Аделаида подняла испуганные глаза. На миг. И опустила снова:

– Прости, Вацлав. Боюсь, бросишь меня, коли правду узнаешь...

– Я? Брошу? Да что ты несешь?!

– А узнаешь ты скоро. Как призадумаешься крепко, так все сам и поймешь. И не видать нам более былого счастья.

Бурцев остановился перед женой:

– Значит, так, Аделаида. Не знаю уж, что ты там себе вбила в свою прелестную головку, но какая бы беда ни приключилась...

– Ох, не зарекайся, милый, не надо. И не сердись. Пожалуйста...

В сенях громыхнули дверью. Послышались быстрые шаги. Туды ж растуды ж! Никого и никогда здесь не научишь стучать при входе!

А в горницу, громыхая железом, уже вваливался Освальд Добжиньский. Дверь не прикрыл. Стало свежо, потянуло сквознячком.

Бывший польский рыцарь‑разбойник, а ныне знатный дружинник князя Александра, скалился во весь рот. Высокий, длинноусый, краснощекий шляхтич, казалось, наполнил собой и запахом ранней осени всю просторную избу.

– Тю! Агделайда, да ты никак плачешь? Обижает тебя твой Вацлав? Ты, ежели что, мне сразу говори – я его на поединок вызову.

– Чего надо? – оборвал неуместное паясничанье Бурцев.

– Мне – ничего, – отозвался тот. – А вот к супруге твоей гость желанный явился. Так что возрадуйся, княжна, и утри слезки‑то!

– Гость? – малопольская княжна в изумлении воззрились на пана Освальда.

Бурцев нахмурился. Здрасьте‑пожалуйста! Только гостей им сейчас не хватало! Не ждем вроде никого...

– Кто таков? Что за гость? Откуда?

– Монах странствующий. Ажио из самых Святых Земель идет. К тебе, Агделайдушка, просится.

В заплаканных глазах Аделаиды промелькнул интерес. А что, может, и вовремя незваный гость пожаловал – глядишь, и отвлечет княжну от неведомых тягостных дум...

– И чем же я могу помочь святому отцу?

– Весточку он тебе принес, Агделайда.

– Весточку? – Полька смахнула слезу. – От кого?

– От братца твоего! От Болеслава...

– От Болеслава?! Не может быть!

Аделаида вмиг просветлела лицом. Захлопала в ладошки. Радовалась сейчас княжна, ну, совсем как прежде!

– Не может? – Освальд лукаво подмигнул. – А вот глянь‑ка сюда. Это монах тебе просил передать.

На ладони добжиньца лежал крестик. Маленький, серебряный, неброский, но изумительно тонкой работы. Знаком был Бурцеву этот крестик. Точнее, не этот – другой, точная его копия – тот, что носила на шее Аделаида.

– Пилигрим в Кракове побывал, – объяснял Освальд. – Князь малопольский Болеслав Стыдливый с супругой своей венгерской княжной Кунигундой Благочестивой приветили паломника, обласкали, да при дворе оставили. Молва‑то их самих чуть ли не святыми сделала, так что тут дело понятное. А недавно до Болеслава дошли от купцов слухи, будто в Новгородских землях при славном витязе Вацлаве живет дочь Лешко Белого. Измучился братец твой, Агделайда. Хотел сам в гости ехать или посольство снарядить, как полагается, да опекун его – дядя Конрад Мазовецкий – воспротивился.

Старик Конрад – известный немецкий прихвостень. Русичей на дух не переносит, и юному князю Болеславу без ведома своего шагу не позволяет ступить. Вот тут‑то паломничек в благодарность за приют и хлеб‑соль пожелал помочь княжескому горю: тайком от Конрада отправился вызнать, верно ли люди говорят, а коли верно – так и весточку передать пропавшей сестрице от братца. Ушел странник из Малопольских земель тихо, незаметно: одинокий пилигрим – это ведь не княжеское посольство с дружиной. Ну, и с Божьей помощью добрался до Пскова.