– Ноги! Ноги! У меня снова две ноги!
Надежда, что все, произошедшее со мной, мне прибредилось, рассеялась окончательно, как дым. Стою на той же поляне. Слава богу, уже чистый и вымытый.
Смутно помню, что когда я потерял контроль над телом, провалившись , словно куда-то за спину, то стал как бы посторонним наблюдателем, а оно, тело мое новое, стало вести себя так же, как соседский жирный холеный котяра, упавший в лужу с грязью. С воем и всхлипами, оно принялось сдирать с себя корку грязи, после чего, убедившись в невозможности сухой чистки, поползло к ближайшему ручью, протекавшему по краю поляны и принялось, стуча зубами от холода, мыться.
– Приучили же тебя к чистоте, девочка – невольно подумалось тогда мне;
– Странно для средневековой леди, не правда ли? В то время, сдается, мыться вообще считалось дурной приметой – счастье, говорят, смывается…
Вода в ручье была ледяной, и я весь покрылся
– Покрылась…, блин, привыкать теперь надо…. огромными мурашками. Ощущение холода и привело меня в чувство. Я потихоньку начал выплывать из глубины сознания. Первыми появились ощущения – закушенная губа, текущие из мокрого носа сопли, бегающие под кожей мурашки.
Первым делом – одежда. Обгаженный мною плащ после конфуза с отказавшимся повиноваться мочевым пузырем подошел бы идеально, но лучше теперь поискать чего почище.
Подхожу к своему ночному убежищу и начинаю рыться в груде выпавших тюков, перебирая их, в надежде обнаружить тот самый, в котором ночью был найден плащ.
Пол часа рытья среди вываленного на дорогу барахла из перевернувшегося фургона увенчались успехом: решив, что быть в средневековье женщиной будет для меня как-то вовсе невесело, решаю напялить мужской костюм, хотя тело само собой рвется схватить найденные в одном из сундучков блестящие побрякушки.
Наконец нахожу что-то подходящее и одеваюсь. На мне грубые кожаные штаны, тонкого полотна рубаха с кружевными отворотами, полукамзол и мягкие, заботливо выделанной замши, сапожки – ботфорты. Задумчиво перебираю побрякушки из найденного ларца, которые мимовольно были схвачены моим, слишком самостоятельным, телом, пересыпаю их в кошель на поясе и усмехаюсь:
– Кто бы ты ни была, девочка, у тебя, несомненно, неплохой вкус: выбранные тобой вещички весьма и весьма дороги, а ты инстинктивно схватила самое ценное…
Мда-а… Кто же ты была такая? Судя, по твоей чистоплотности и лакированным коготкам, которые еще не все пообломались, ты, скорее всего, и не отсюда: может, мы попали сюда вместе и ты вместо меня сейчас сидишь в моем теле?
Вопросы, вопросы, и ни единого ответа…
-Хрен со всем этим! – Надо действовать.
Пытаюсь сообразить, что делать дальше, куда идти и за что хвататься.
Во-первых, необходимо разжиться каким-нибудь оружием; во-вторых, запастись провиантом; в-третьих, если уж мне привалило такое счастье набрести на ничейный караван, то грех будет бросить все это добро в лесу, основательно не обследовав его и не припрятав все самое ценное – вдруг пригодится в будущем?
Что здесь является оружием? Ну конечно же: меч, щит и доспехи – вон, сколько трупов в железе валяется. Однако, что странно – не похожи эти латники на купцов, хоть убей, не похожи. Во-первых, насколько мне известна ситуация в средние века, у мало какого купца хватит денег обрядить полтора десятка людей в кольчуги, пусть и плохонькие. Максимум – кожаные куртки с нашитыми железными бляхами или кольцами, а вон, возле дальнего фургона лежат двое в полном латном доспехе, изрядно покореженом копытами, судя по богатству и роскоши отделки, и вовсе из местного высшего сословия.
Сдается мне, что не простой это караван, и вовсе не купеческий, скорее, это отряд, сопровождавший какую-то важную шишку или груз.
Осматриваю маленький фургон, который эти двое в латах защищали до последнего – он практически цел, только опрокинут набок – лежит, немо задрав в небо дышло с обломанной оглоблей, перед ним – настоящий бруствер из туш мертвых тварей, которых накрошили эти два молодца, прежде чем полечь под копытами набегающего стада. Не знаю, кто эти парни, но их поступок достоин уважения – они сумели сдержать атакующих животных и заставили стадо пронестись слегка в стороне от защищаемого ими фургона.
В руке перемолоченного копытами, смятого, словно пустая консервная банка, брошенная на шоссе под колеса машин, трупа в богатом доспехе, замечаю блеснувший вороненой сталью клинок. Рука сама так и потянулась к нему.
Читать дальше