Память сердца

Дом в Большом Козихинском переулке был старый, гостиничного типа, с множеством комнат из общего коридора. Сундучок-полумерок, на котором пришлось спать в течение десяти лет, упирался изголовьем в канализационную трубу, которая начинала свою работу с пяти часов утра. Этот сундучок, табурет и стол – вот и всё убранство. Иконы жилец привёз с собой, чем немало удивил хозяйку.

Работать Иван устроился на маленьком предприятии главным бухгалтером. Коллектив был в основном женский, и очень скоро у молодого человека начались негласные первые опыты духовничества. Сотрудницы прониклись к Ивану Михайловичу, как звали они его, таким доверием, что поверяли ему свои семейные тайны, свои переживания. Иногда, слишком разоткровенничавшись, они вспоминали, что перед ними молодой человек. Просили прощения, но всё повторялось снова и снова.

Двадцатидвухлетний начальник был не только добрым советчиком, он был и надёжным помощником. В любой раз, когда это требовалось, он отпускал сотрудниц с работы, прикрывал их ошибки и промахи. Иван Михайлович оставался до поздней ночи, делая работу за тех, кому надо было помочь.

Из позднейших его высказываний видно, что претерпевал он – совсем молодой человек, стремящийся ко спасению, в водовороте московской суеты: «Наша искусительная пустыня длится всю жизнь. И в этой духовной школе на первых этапах даются уроки, из которых мы не во мнении, но в реальной практической жизни должны усвоить беспредельную глубину своей немощи, чтобы, уже избегая прелестных вражиих уловок, предаться Богу, Его силе, мудрости. И сами себя Христу Богу предадим. Второе и немаловажное, вытекающее из сознания своей немощи, – благодарение Богу за всё: за дни, часы, минуты благоденствия с осознанием, что это Божией силой для нашего укрепления посылается; за горести, за наши преткновения на избранном пути и на пути спасения как за бесценные уроки, которые остаются в памяти и в чувстве сердца до конца дней».

Батюшка вспоминал, что в то время в родной Орёл он наведывался редко. В 1936 году, во время его отпуска, тяжело заболела мама. Отпуск кончался, а выздоровления не наступало. Нужно было делать выбор между необходимостью уезжать и желанием остаться с мамой. Иван, как всегда, пошёл к старице матушке Вере (Логиновой), а та, скрывая свои духовные дарования, отправила его к аптекарю Ананьеву: «Доктор Ананьев, он, он всё тебе скажет». Ананьев в неизменных клетчатых штанах и с велосипедом на ходу выписал какую-то микстуру, сказав: «Завтра в двенадцать сорок придёшь ко мне и всё скажешь». Доктор, сам того не ведая, по молитвам матушки Веры произнёс пророческие слова. На следующий день ровно в двенадцать часов сорок минут мамочка скончалась. Проводив маму в последний путь, Иван возвратился в Москву.

Церковная жизнь столицы увлекала юношу. Московские святыни, престольные праздники и праздники в честь чтимых икон, благодатные службы священнослужителей, будущих новомучеников и исповедников, – всё это одухотворяло жизнь, звало к действию. Появились единодушные, единомысленные друзья, объединённые желанием служить Богу. В Москве уже жили двоюродные братья Ивана: Александр (будущий архимандрит Афанасий) 25и Василий (будущий иеромонах Владимир) 26Москвитины. Они ввели его в свой молодёжный православный круг. Молодые люди часто встречались, читали книги, с юношеской запальчивостью обсуждали церковные проблемы, которых в то время было немало. Государство планомерно проводило политику по разложению Церкви. С сугубо пристальным вниманием молодёжь следила за действиями Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) 27. Участвовал в этом и Иван. И вот однажды, после одной беседы-осуждения, дал Господь вразумление. Во сне увидел Иван себя в кафедральном Богоявленском соборе. Церковьбыла полна людей: встречали митрополита Сергия. Владыка вошёл в храм и по устланной дорожке стал продвигаться к алтарю. Поравнявшись с местом, где стоял Иван, он сошёл с дорожки, и народ расступился перед ним. Митрополит подошёл к юноше, положил ему руку на плечо и, близко наклонившись, проговорил: «Ты меня осуждаешь, а я ведь каюсь». И тотчас Иван всем существом почувствовал глубину души митрополита Сергия, который тем временем уже взошёл на амвон и, войдя в алтарь, растворился в фаворском свете. И положил Господь этим сном-видением хранение устом 28 Ивана. Бог дал ему видеть, в каком неприступном свете пребывает тот, о ком они так безрассудно судили.