Сульпиций Север - Труды

Основа “Жития Августина” Поссидия была совершенно иной. Дело не столько в самом Августине, сколько в церкви, которую в то время было необходимо срочно поддержать. Для Поссидия, писавшего тогда, когда по северной Африке прокатилась волна вандалов, сжигавших церкви, попадавшиеся на их пути, эти смутные годы были связаны с оживлением донатизма [228] W.H.C. Frend. The Donatist church. Oxford, 1952, p. 229, 301 ff. . Поэтому неудивительно, что Поссидий так подчеркивал труды Августина по укреплению церкви. Ему не было необходимости подчеркивать святость Августина, как отдельной личности. Кроме того, похоже, что Поссидий воспринял взгляды своего предшественника на чудеса, а это означало, что, хотя он и верил в них, но рассматривал как вещь менее важную, чем обладание высокими моральными качествами. Таким образом, Поссидий, как и Сульпиций, отбирал свой материал исходя из своих целей, но, в отличие от Сульпиция, рассказы о чудесах, как таковые, прямо не являлись его целью и потому он не останавливается на них подробно.

Наши общие выводы относительно этих трех житий заключаются в том, что мы не можем с пользой для дела различить их между собой тем способом, которым делят раннехристианские биографии по Лоттеру. Предисловия к житиям Амвросия и Августина показывают, что сами современники не проводили различия ни между житиями монахов и епископов, ни между более агиографическими житиями и более историческими. Похоже, что нет серьезных оснований для признания рассказов о чудесах “особым случаем” или классификации житий на разные группы. В эпоху поздней античности все христиане признавали вмешательство Бога в ход человеческих дел и рассказы о чудесах, таким образом, рассматривались как не менее исторические. Старые классические конвенции историографии, которые обозначали такой материал, как “суеверие” и исключали его из собственно истории, имели слабое отношения к христианам, так как они обращались к Евангелиям для прототипа жизни под Богом и видели там много знаков силы Бога [229] А. Momigliano. Popular religious beliefs and the late roman historians.-In: A. Momigliano. Essays in ancient and modern historiography. Oxford, 1977, pp. 141-159. .

В IV в. жанр агиографии был еще нов и рождался в новых условиях. Эпоха гонений уже закончилась и на первый план стали выходить другие христианские идеалы вместо идеала мученика. Однако в этот период времени характерные черты и тип жизни, которые характеризовали понятие “святой человек”, были еще предметом дискуссии. Должен ли он быть обязательно мучеником? Может ли быть епископом? Или нужно быть отшельником, который живет главным образом собой, не имея контактов с другими людьми? Одновременное существование множества разных идеалов святого вело к постоянной адаптации форм житий и каждый автор делал свой собственный отбор и подачу материала в соответствии со своими собственными представлениями. Вскоре жанр агиографии надолго и успешно воцарится в европейской культуре, где люди знали, какова должна быть норма и какого рода рождение и деяния должны быть приписаны человеку, если он хотел, чтобы его считали святым. Но в IV в. мы еще застаем стадию формирования агиографии, текучесть и незакоснелость которой иллюстрируется хотя бы тем фактом, что она включает в себя столь несхожие работы, как, например, “Житие Павла” Иеронима и “Житие Августина” Поссидия.

Нет особой необходимости много говорить о литературной форме писем Сульпиция иначе, как о дополнении к “Житию”. Они и должны читаться в связи с ним. Сама форма письма использовалась христианами еще со времен апостола Павла и самые ранние сведения о страдании мучеников содержатся в письмах Лионской, Вьенской и Смирнской церквей. Что же касается IV в., то из наиболее известных латинских авторов Амвросий, Иероним, Паулин Ноланский - все они используют этот жанр, потому к этой же традиции относят и письмо Сульпиция к Аврелию. Несколько иначе выглядит первое письмо Сульпиция, которое пытается дать достойный ответ на скептицизм неназванного человека относительно чудотворной силы Мартина. В данном случае мы видим гибкость формы письма, которая может быть использована как для ответа на специфический критицизм оппонента, так и дополнить “Житие” новыми фактами.

Более интересной, чем литературная форма писем, представляется форма “Диалогов”. Сульпиций сам говорит, что он берет эту форму только по литературным соображениям: “Впрочем, хотя мы и избрали форму диалога, дабы разнообразить чтение и развеять скуку, но со всей определенностью заявляем, что следуем исторической истине” [230] D III, 5, 6. . Сюжет начинается с возвращения на родину друга Сульпиция, Постумиана, после трех лет паломничества по Востоку. Затем Постумиан рассказывает историю своего путешествия, повествует об оригенистских спорах и о св. Иерониме [231] D I, 3-9. . После этого следуют около 12 глав перечислений чудес, о которых Постумиан слышал или которые видел в Египте, прерываемые только одним отступлением сравнительного характера не в пользу галльской церкви, служители которой погрязли в суете [232] Египет: D I, 10-20; 22. Галлия: D I, 21. . Великие достижения аскетов Египта на поприще совершения чудес, составляют своеобразную параллель с подобными же деяниями Мартина, который изображается во всем превосходящим египтян, ибо он один совершает все то множество чудес, которые аскеты Египта смогли сделать в отдельности; что он совершает их вопреки более неблагоприятным обстоятельствам, окруженный враждебно настроенным клиром; что только Мартин сумел вернуть к жизни мертвого [233] D I, 24-25. . Затем, по настоянию Постумиана и Сульпиция, ученик Мартина по имени Галл начинает описывать те добродетели епископа-монаха, свидетельства о которых Сульпиций исключил из своих более ранних работ, и которым Галл был лично свидетелем [234] D I, 26, 7 - 27, 8. . Затем следуют 14 глав деяний Мартина, включая очень большой фрагмент о воззрениях Мартина относительно женщины и брака [235] D II, 6, 1-8; 10, 4-12. . Этот рассказ завершается только вечером, когда объявляют о приходе нового посетителя. Но на следующий день поток историй о Мартине продолжается, на этот раз, перед большей аудиторией и снова повествование длится до заката солнца, завершившего эту встречу [236] D II, 14, 5 - III, 1, 8; III, 17, 1. .