Дерзай, дщерь!

Жажда свободы, независимости и активной деятельности проявлялась иногда в отказе одаренных, незаурядных женщин от супружества. Умные головы, сильные характеры, яркие таланты избирали монашество: в обителях они могли читать, учиться, заниматься музыкой, рисованием, медициной и даже научными изысканиями.

Идеи феминизма как теории преодоления мужского превосходства зародились в Средневековье, но явственные очертания «движения» приняло только в первой трети ХIХ века. Его родоначальницы возмущались позицией самих женщин, привыкших «заботиться главным образом о своей внешности, чтобы привлечь внимание мужчин, и относиться к себе как к красивым игрушкам или просто объектам вожделения».

Приведенные слова принадлежат Саре Гримке; послания «О равенстве полов», адресованные к единомышленнице, она подписывала «твоя, в оковах женского обличья» [202]. Ей вторила другая феминистка, Элизабет Стентон: «ответственность делится поровну между мужчиной и женщиной, судьба у них общая, цель и тех и других в подготовке к вечности» [203], поэтому следует признать женщину как личность и дать ей возможность реализовать внутренние резервы, следуя голосу совести.

В те времена, когда кое-где жил еще обычай приносить себя в жертву на погребальном костре мужа, эти воительницы отстаивали право женщин интеллектуально развиваться, выбирать судьбу по собственной воле, раскрывая в себе таланты, дарованные Богом. Никому не придет в голову, говорили они, ограничить интересы мужчины обязанностями мужа, отца, сына и брата, в то время как жизнь женщины сводят к функции матери, жены, дочери, сестры; как же быть с теми, которые по разным причинам могут никогда не выступить в данных ролях? Ведь и сейчас, в XXI веке: если «старый холостяк» – значит, не захотел жениться, а коли «старая дева» - значит не взял никто. Позорно прослыть «синим чулком», женщина с умственными запросами, но без мужа, вызывает как минимум жалость; сколько же храбрости понадобилось сестрам Бронте и Джейн Остин, чтобы в положении белых ворон сохранить достоинство и самообладание.

С середины ХIХ века «женский вопрос» усиленно пропагандировался и в России. Надо заметить, что если, например, в Англии все состояние жены и доходы, получаемые ею в браке, становились неотчуждаемой собственностью мужа [204], то русскую женщину с древнейших времен защищал незыблемый имущественно-правовой статус; «рабская забитость» никак не свойственна царевне Софье, боярыне Морозовой или Марфе Борецкой. Народное творчество в сказках и пословицах отразило такие качества женщин, как независимость мышления, активность жизненной позиции, оригинальность ума: «моя коса: хочу совью, хочу распущу»; «жена мужа не бьет, а под свой норов ведет»; «женский ум лучше всяких дум» [205]. Так что по-видимому освободительные идеи, как и многое другое, просто заимствовались, чтоб не отстать от Европы.

Мало кому теперь известный писатель В.А. Слепцов стал инициатором частных научно-популярных лекций для дам по физике, химии и гигиене; многие барышни посещали занятия в университете и в медицинской академии. Первой в России, а может быть и в Европе, получила диплом доктора медицины (1868) Н. П. Суслова. Правда, училась она в Цюрихе, где в 1860 – 1900 гг. из 1200 иностранных студенток более 700 составляли русские [206], поскольку в Петербурге доступ девиц в медицинскую академию был запрещен (впрочем, и медицинский факультет Лондонского университета открыл двери для женщин только в 1872 году); после Швейцарии она не только блестяще выдержала профессиональный экзамен в России, но и смогла одолеть враждебность и оскорбительные насмешки со стороны крепко спаянной против женского проникновения корпорации докторов.

Другая отважная девушка, М.А. Бокова, получила в Гейдельберге диплом врача-окулиста. Тогда же прокладывала дорогу к знанию «молоденькая, очень хорошенькая, живая и веселая» Софья Ковалевская, ставшая профессором математики в Стокгольмском университете [207]. В 70-е годы, когда в Москве, Казани и Киеве открылись Высшие женские курсы, появились девицы нового типа, курсистки , получавшие вполне приличное образование.

Преодолеть условности и предубеждения общества пыталась знаменитая Мария Башкирцева (1860 – 1884); ее судьба может служить ответом на едкое замечание известного ученого И.И. Мечникова об отсутствии у женщин способностей к искусству; никто никогда не узнает, сколько серьезных женских дарований было дискредитировано и погублено с подобных предвзятых позиций. Юная Башкирцева (отнюдь не феминистка) искала себя в обильном чтении, в музыке, пении, живописи, а ей со всех сторон насмешливо советовали выйти замуж за богатого человека и наслаждаться жизнью, а не «мазать полотна»; ее дневником, живым, пылким, искренним, восхищались сестры Цветаевы [208]. Не дожив до тридцати, она оставила немалое живописное наследие: ее прекрасные картины, отмеченные несомненной яркой оригинальностью и мастерством, содержатся в музеях Москвы, Петербурга, Днепропетровска, Красноярска, Харькова, Саратова, но основная часть созданного ею находится в галереях Парижа, Ниццы, Амстердама, Вены, Чикаго, Афин, Белграда [209].