Дерзай, дщерь!

Женщине мало свойственно самостоятельно примыкать к какой-нибудь группировке, политической или по интересам, это как-то несерьезно для нее, ведь сообщества привлекают тех, кто ничего не несет в себе самом: кто пуст как личность, стремится выступать от имени города, народа, страны, расы, на худой конец «партии любителей пива». Во времена повального коллективизма, при тенденции власти к казарме и расчеловечению, женское присутствие все-таки сохраняло, сглаживало и украшало жизнь; недаром у Е. Замятина в знаменитом романе «Мы» единственной живой душой в мертвом царстве послушных «нумеров» оказывается женщина, И-330, предпочетшая смерть растительному существованию всем довольных зомби.

Зинаида Николаевна Пастернак, жена поэта, в одном из писем рассказывает, как, встретив на улице ребенка-попрошайку, отправилась к нему домой, помыла мальчика, убрала и навела порядок в комнате, словом, сделала обычную женскую работу. А к каким сверхчеловеческим усилиям вынуждали война, эвакуация, «перестройка», вечные российские неурядицы, когда женщина и заработать должна, и обед приготовить, и постирать, и консервировать, и варенье варить, запасая на зиму, еще и приторговывать вязаными ковриками, зеленью с огорода, потому что семейству нужно выживать!

В столице по окончании войны пленных немцев показали народу: их колонны шли по Садовому кольцу от Белорусского до трех вокзалов. Очевидица вспоминает, что поразило ее больше всего: «Какие-то старушки, сухонькие бабки, похожие на черных мотыльков, подходили и протягивали им куски хлеба, отдавали долю от своего скудного, ничтожного пайка; те отшатывались, не понимали, чего от них хотят, а старухи, крестясь, настаивали, чтобы они взяли, еще какие-то женщины протягивали кружки с водой…» [196]. С.С. Аверинцев рассказывал о встреченном им в Германии старом немце, психиатре, который принял Православие, насмотревшись в плену на доброту русских женщин [197].

Женщина не носит вражеского лика; З. Фрейд в осудительном аспекте заметил, что женские этические нормы отличаются от мужских: «у них не столь жесткое, безличное и независимое от эмоциональных корней суперэго» и «они проявляют меньше чувства справедливости, чем мужчины» [198]. Чистая правда: женщина судит не по справедливости, а по милости и состраданию; это свойство дано ей вместе с миссией спасать, успокаивать и примирять, ходя по острию ножа посреди ненависти и смерти.

Говорят, «у войны не женское лицо»; однако, какие бы сраженья ни потрясали шар земной, женщины тоже воевали, иногда маскируясь под мужчин: дворянка Александра Тихомирова выдала себя за умершего брата, донская казачка Татьяна Маркина воевала под псевдонимом «капитан Курточкин», баронесса Александра фон Штоф в мундире корнета лейб-гвардии гусарского полка участвовала в сражениях на Шипке и под Плевной, командуя сотней солдат, крестьянка Антонина Пальшина поступила в кавалерию под именем Антона, за отвагу и стойкость на фронтах Первой мировой войны была награждена двумя Георгиевскими крестами. Всеобщий восторг вызывала кавалерист-девица Надежда Дурова, показавшая чудеса храбрости в сражениях 1812 года; она сохранила мужское обличье до старости и говорила о себе: я пришел , я думал , я писал . Первой женщиной в военной форме, не скрывавшей своего пола, стала бесстрашная Мария Бочкарева, получившая за боевые отличия полный бант Георгиевских крестов и несколько медалей.

В Великую Отечественную войну женщины в полной мере разделили с мужчинами миссию защиты Родины: им пришлось освоить тяжелые тыловые работы, производство военной техники, снабжение армии продовольствием и обмундированием; женщин мобилизовали в войска противовоздушной обороны, связи, внутренней охраны; многие рвались на фронт и становились летчицами, шоферами, снайперами. Ну а сугубо женское служение медицинской сестры, санитарки на любой войне несли и великие княгини, и титулованные аристократки, и интеллигентные дамы, и простые девушки из полумонашеских общин.