Элен Германн - Школьница

И только мысли о Матвее воодушевляют меня на поход в школу, не дают окончательно пасть духом. Когда я думаю о нем, когда вспоминаю его поцелуи, мои губы невольно расплываются в улыбке. Как же здорово кого–то любить и вдвойне приятнее осознавать, что ваши чувства взаимны.

Одевшись, я напоследок взглянула в зеркало. Да уж, видок не лучший. И почему в школе не принято солнцезащитные очки носить, сейчас бы меня это спасло. Накинув рюкзак, я пошла в школу.

– Здравствуйте, Клавдия Михайловна, – сказала я, просовывая гардеробщице куртку.

– Здравствуй Лиса. Как выходные провела? – увидев мое лицо, она добавила, – вижу, что хорошо.

– Я бы так не сказала.

Я не стала впадать в детали и, взяв номерок, собралась идти в класс. Остановил меня вошедший в школу Кузнецов. Я молча смотрела на него, не зная, следует ли мне заговорить с ним первой, а он просто прошел, словно меня и нет. Как же в этот момент было обидно. Перед ним–то я в чем была виновата? Я развернулась и направилась в класс. Странно Натка пришла?

Ответ на свой вопрос я получила, стоило мне переступить порог кабинета: Натка сидела на своем месте, а на моем была Юлька Илязова, которая обычно сидела с Матвеем.

Я не растерялась и пошла села на место Юльки, поближе к своему Струнову. Достав из рюкзака тетрадь с ручкой, я стала дожидаться свою любовь. Через какое–то время в класс зашел Кузнецов. Завалившись на свое место, он даже не заметил, что теперь позади него сижу не я. Мое ожидание продолжилось. Ну где же Струнов? Он единственный, кто способен скрасить этот день. Через пару минут в класс зашел и Струнов. Только он был не один. Матвей шел, держась за ручку, с Абдулгаковой. Может, они решили остаться друзьями?

– Васька, а ты тут что делаешь? –удивилась Роза, когда они со Струновым подошли к его парте.

– Просто… эм… Юля села на мое место, и я решила…, – я неуверенно принялась оправдываться.

– Не важно, – перебила она, – ты можешь пересесть за последнюю парту? Мы просто с Мети хотим посидеть вместе.

С Мети? Господи, кто додумался называть так Матвея? Посидеть вместе? Да с какого это черта?! Он мой!

– Лис, буду очень тебе благодарен, – он посмотрел мне в глаза, и у меня внутри словно что–то оборвалось.

– Да, конечно, – мой голос был практически не слышен.

Я быстро собрала свои школьные принадлежности и пересела куда меня попросили. Я, как идиотка, пыталась сдержать слезы, считая до десяти и обратно. Но ничего не помогло. Слезы, эти предательские слезы, появились на моих глазах. Слава Богу я сижу за последней партой и никто меня не видит. У меня есть время до конца урока, чтобы успокоиться. Я посмотрела на веселую Натку, которая что–то обсуждала с Илязовой, равнодушный Сенька, послушно записывающий то, что говорит учительница. И все у них хорошо. Никто не страдает из–за того, что меня теперь нет рядом. Я посмотрела в сторону Струнова и увидела, как он обнимает Розу, пока та вникает в тему урока.

"Какая же ты глупая, Лиса" – в моей голове всплыли слова, сказанные накануне Сеней. Как же он был прав. Теперь мне вдвойне больнее. Сердце мое уменьшилось до размера семечки. Дышать стало тяжело, но я старалась успокоиться. Вот только, как всегда, ничего не получалось. Понимая, что я сейчас разревусь просто во весь голос, я закинула в рюкзак тетрадь и ручку, и, не спрашивая разрешения учительницы, рванула прочь из класса. Мне срочно нужно было домой, подальше от этих лицемеров!

Когда я подбежала к гардеробу, Клавдия Павловна даже вопроса не задала мне, почему я ухожу посреди урока. Все было написано на моем лице. Она молча выдала мне куртку, и я, надев ее, выбежала на улицу. На свежем воздухе меня чуть–чуть отпустило. Капли дождя перемешивались с моими слезами, и прохожие не имели возможности заметить, как я плачу.

До дома я дошла быстро. Со мной всегда так: чем больше я нервничаю, тем быстрее иду. Сегодня моя нервная система подверглась такой атаке, которой ранее никогда не подвергалась. Этот понедельник – самый ужасный день в моей жизни.

Дома я завалилась в постель и укрылась теплым одеялом. Устала плакать. Уже и слез–то нет. Я просто начала выть. Кот смотрел на меня как на душевнобольную.

– Тебе меня не понять, мохнатый, – сказала я коту.

Вот что с людьми делают горе и одиночество – от безвыходности мы начинаем общаться с животными.

– Представляешь, а он меня предал! Явился на урок со своей Абдулгаковой, а со мной как будто ничего и не было! А Сеня… помнишь его? Я всегда думала, что он мне друг. Но даже он ничего не сделал, видя насколько мне плохо. А говорил, что любит! Врун! Не любить, не дружить не умеет! А Натка оказалась такой подругой, с которой и врагов иметь не нужно. Она им всем еще фору дать может! Рухнул… рухнул мой былой мирок. Из мира детства меня резко перенесло во взрослую жизнь. А я ведь совсем не готова была к переменам! Да что я перед тобой распинаюсь, ты же все равно ни черта не понимаешь!