– Если ты мне принесёшь штатские брюки, то получишь сто рублей; и пулю в лоб, если не принесёшь и если моей жене – вот мой адрес – не передашь, что я здоров и скоро буду дома. Пускай она приготовит самовар. А то пулю в лоб!
Трясясь, он показал на револьвер на столе, но Швейк беспечно сказал:
– Да, этот револьвер десятимиллиметровый, в голове он делает дыру порядочную.
Все пристава поснимали свои брюки, Швейк забрал их вместе с адресами, и, прежде чем он вылез со своим грузом из гимназии, городовые на баррикаде уже стояли в одних кальсонах и бросали приготовленные брюки ему в руки.
– Я не снесу, кладите мне на спину! – говорил Швейк.
Он спрыгнул вниз по шкафам, и синие брюки полетели на него сверху, как куски облаков. Он собрал их внизу и отнёс к подъезду дома.
– Сейчас же начну разносить, – кричал он полицейским, приходя за брюками вторично. В это время в улицу въехали два воза с соломой, но странно – возы двигались сами собой, кто-то их толкал сзади, и таким образом они медленно приближались к баррикаде, занятой полицейскими. Те заметили этот манёвр и открыли огонь.
Возы подъехали к тому подъезду, в котором Швейк сложил свою добычу. Солдаты и студенты, сопровождавшие возы, притащили лестницы и взобрались вверх на солому, где были сложены доски; на них они стали устанавливать полевое орудие.
«Сегодня я их отнесу в барак, а завтра на базар, – подумал Швейк и принялся считать: – Сорок пар по десяти рублей, это будет четыреста рублей».
– Товарищ, ты что тут делаешь? – спросил его в это время какой-то студент, забежавший в подъезд и заметивший Швейка, и, прежде чем Швейк успел ему что-либо ответить, он воскликнул: – А где ты набрал столько полицейских брюк?
– Это городовые мне надавали с баррикады, чтобы я их продал на базаре, – объяснил Швейк, а студент, нахмурившись, строго сказал:
– А ну-ка, давай их нам на воз, а то вечером холодно будет.
Итак, Швейк, не зная сам, каким образом, очутился на возу и начал таскать туда балки и доски, в то время как полевое орудие с воза стреляло по баррикадам.
Так продолжалось до сумерек без всякого видимого результата. И только когда стемнело, революционеры подвезли два восьмисантиметровых орудия и, оттащив одну фуру с соломой назад, поставили их позади балок.
Вскоре орудия заставили баррикаду замолчать. После дальнейших выстрелов на баррикаде в темноте затрепетали на шесте чьи-то кальсоны, заменявшие белый флаг.
– Ну, пойдёмте арестовывать городовых, – сказал студент, командовавший отрядом, и, осматриваясь вокруг, остановился взглядом на Швейке, лежавшем на куче синих брюк: – Товарищ, поди сюда, ты за кого: за царя или за революцию?
– Я за революцию, – ответил Швейк. – Раньше я был за своего царя, но когда он умер – я за революцию. Раз нет Франца Иосифа, пусть не будет и Николая.
– Хорошо, – улыбнулся студент. – Ну, возьми ружьё и смотри, чтобы здесь никто ничего не зажёг.
И пока солдаты отводили сдавшихся в плен городовых, дрожавших от ночного мороза, Швейк сидел на своей военной добыче и философствовал: «Ну, теперь войне конца не будет. Теперь будем воевать до конца света».
Рано утром население двинулось осматривать поле битвы, происходившей ночью. Народ шёл толпами, чтобы посмотреть обе баррикады.
На одной из них печально висели разорванные, запачканные кальсоны, а на другой развевался огромный красный флаг, и рабочие и солдаты, глядя на эти два символа, восторженно кричали: «Да здравствует революция!»
У баррикады все построились в ряды и процессией двинулись по всему городу. В чистый свежий воздух полетели песни свободы:
Вставай на воров, на собак, на богатых Да на зло вампира-царя, Бей воров, палачей проклятых, Да взойдёт лучшей жизни заря!
Этот марш перемежался с «Интернационалом», который пели студенты и рабочие.
Затем, когда процессия заворачивала с улицы на площадь, на баррикаде раздался страшный крик:
Раздался выстрел на Руси,
Царь разорван на куски,
Кто захочет царём быть,
Должен нюхать динамит.
Это бравый солдат Швейк пел песни под красным знаменем, складывая наследство старого мира – брюки городовых, чтобы через некоторое время продать их на базаре.
Русские сами пили полученную ими свободу полным стаканом и давали пить её пленным; лозунг: «Долой войну!» проводился в жизнь, дисциплина умирала, понятие «пленный» на первое время исчезло.
Народ бурлил в котле революции, и на мелочи не обращали внимания: каждый ждал, что произойдёт что-то великое, что освободит от зла весь мир.
Читать дальше