Джон Барт - Конец пути

— Ему об этом лучше не говори; он терпеть не может жалости.

— Ну и глупо с его стороны, а, как ты считаешь? — я постарался сказать это как можно мягче. — Смешной он парень, Джо.

— Что ты имеешь в виду? — Мы отдыхали после заплыва; я, лениво раскинувшись, лежал на спине под деревом у самой воды, пожевывал зеленую сосновую иголку и щурился на привязанных неподалеку Сюзи и Тома Брауна. Ренни, которая несколько минут назад мешком плюхнулась под то же дерево и закурила, привстала теперь и воззрилась на меня едва ли не в священном трепете. — Да как только тебе в голову пришло назвать Джо глупым?

— Тебя интересует способ, которым эта мысль пришла мне в голову, или то, почему она пришла в голову только мне?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду: как ты мог назвать Джо глупым? Господи ты боже мой!

— Ага, — рассмеялся я. — А что может быть глупее, чем расстраиваться, когда с тобой пытаются быть вежливым. Если мне и впрямь его жаль, так это мое дело, а не его; а если я просто говорю, что мне его жаль, из чистой вежливости, тем меньше поводов для беспокойства, потому как это не более чем сотрясение воздуха.

— Но само это сотрясение воздуха разве не абсурдно?

— Естественно. Но с какого такого потолка вы с Джо взяли мысль, что если та или иная вещь абсурдна, ей не должно быть места под солнцем? Вот уж глупость очевидная. И, с этой точки зрения, ничего глупее попытки жить сообразно с раз и навсегда выбранной логикой и выдумать-то невозможно.

Признаюсь заранее, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что и как Джо мог бы мне на все на это ответить; позвольте первым признать непрозрачность, нелогичность моей системы аргументов. Моей целью было не доказательство доктрин, а наблюдение Ренни. А Ренни будто громом поразило.

— Ты шутишь, Джейк! Ведь ты же не серьезно?

— И, бог ты мой, что вообще может быть глупее мысли о двух людях под одной крышей, которые оба именно так и живут!

Ренни вскочила. Такие же лица были, наверное, у афинян в то утро, когда они обнаружили, что Алкивиад испакостил всех в городе мраморных богов до единого. Немой ужас.

— Да сядь ты, — рассмеялся я; ее оцепенение и впрямь меня развеселило. — Видишь ли, Ренни, все дело в том, что любая позиция с этой точки зрения может выглядеть абсолютно идиотской, и чем она последовательней, тем более идиотской будет казаться. Она вовсе не глупа с точки зрения Джо, потому что позволяет ему достичь своих целей, каковы бы они ни были. Но, честное слово, я боюсь, что он и от прочих разных ждет, когда же они наконец выстроятся ему в затылок.

— Неправда! — выкрикнула Ренни. — Все наоборот!

— А почему как-то раз он тебя ударил за то, что ты извинялась — то есть, точнее, два раза ударил. Просто так, чтобы не потерять боксерской формы? И почему ты боишься сказать ему, что тебе его жаль, даже если тебе его действительно жаль?

Я спросил об этом безо всякого желания сделать ей больно, обычная провокация, но тут, к немалому моему удивлению, Ренни вдруг разрыдалась.

— Тихо, тихо! — сказал я мягко. — Извини меня, пожалуйста, Ренни, я не хотел тебя задеть. — Я взял ее за руку, и она вздрогнула, как будто я тоже ее ударил. — Эй, мне правда очень жаль, ну прости ты меня, ради бога.

— Джейк, прекрати! — еще один приступ рыданий, и я усвоил, что мотание головой с зажмуренными накрепко глазами используется для выражения не только радости, но и горя, причем горе получалось убедительней. Немного придя в себя, она спросила: — Тебе, конечно, наша семья кажется очень странной, правда?

— Просто до чертиков, я в жизни еще такого не видал, — с радостью признался я. — Но честное слово, это вам не в укор.

— Но ты считаешь, что я полный нуль, ведь так?

Н-да. Что-то во мне отозвалось, дернулось в ответ на сей не слишком, в общем, трогательный вопрос.

— Я не знаю, Ренни. А как тебе самой кажется?

Ренни начала отвечать, и ответ ее обернулся в конце концов историей их с Джо союза. Ее лицо — начнем с того, что лицо у нее было довольно широкое, — покраснело, глаза распухли от слез, и будь я настроен чуть более критически, мне, пожалуй, было бы не слишком приятно здесь и сейчас на него смотреть, но так уж получилось, что она сорвалась, а меня это каким-то образом задело, и странная симпатия к ней, возникшая с той самой минуты, когда я впервые услышал о том, как Джо ее нокаутировал, — симпатия, которая не имела ничего общего с абстрактным сочувствием к нелегкой женской доле, — ожила и дергала за ниточки. И эту симпатию я наблюдал теперь с чувством легкого изумления из некой иной, удаленной точки собственной моей души, как и то обстоятельство, что мне не было неприятно смотреть на зареванное, скомканное лицо Ренни. Вот что она мне рассказала, в сокращенном и исправленном для издательских целей виде.