Виктор Шендерович - Книги - Все тексты

Прощальный ужин Уваров давал в «Максиме».

— Хороший ресторан… — несмело вздохнул наказанный Федя, вертя бесфуражной головой.

— Это пулемёт такой был, — мечтательно вспомнил вдруг Никодим Петрович.

Уваров заказал устриц и антрекот с кровью. Никодим Петрович жестами попросил голубцов. Федя потребовал шоколадку и двести коньяка, но пить ему таксист запретил.

В машине Федя сидел трезвый, обиженно шуршал серебряной обёрткой, делал из неё рюмочку. Никодим Петрович вертел ручку настройки, Уваров переваривал устриц. За бампером исчезал город Париж.

Проезжая мимо заправочной станции, они увидели блондинку, рассматривавшую червонец.

В Венском лесу было солнечно, пощёлкивали соловьи. Уваров начал насвистывать из Штрауса, а Федя — из Паулса.

У большого шлагбаума возле Бреста стояла толпа военных и читала записку. Никодим Петрович выпустил Федю и, простив за всё, троекратно расцеловал. Тот лупал рыжими ресницами, шмыгал носом и обнимал рога.

— Федя, — сказал на прощание Никодим Петрович, — веди себя хорошо.

Федя часто-часто закивал головой, сбегал на пост, снял со шлагбаума фуражку, надел её на место, вернулся и попросил предъявить.

— Отвали, Федя, — миролюбиво ответил Уваров. — А то исключим из комсомола.

— Контрабанды не везёте? — спросил Федя и заплакал.

Машина тронулась, и военные, вздрогнув, выдали троекратное «ура».

Неподалёку от Калуги Никодим Петрович Мальцев вздохнул:

— Жалко Федю. Пропадёт без присмотра.

У кольцевой он сказал:

— А эта… ну, башня твоя… ничего.

— Башня что надо, — отозвался Уваров, жалея о пропущенной корриде.

Прошло ещё несколько минут.

— Но Останкинская — повыше будет, — отметил таксист.

— Повыше, — согласился Уваров.

ЗАКОН. Так нельзя.

ЧЕЛОВЕК. Отзынь, фуфло!

ЗАКОН. Нельзя так. Статья это.

ЧЕЛОВЕК. Да пошёл ты…

ЗАКОН. Ну как знаешь. (Уходит).

Занавес

ЧЕЛОВЕК. Осторожней, пожалуйста, здесь яма!

ПРОХОЖИЙ. Это клевета на наши дороги!

Падает в яму.

ЧЕЛОВЕК. Ну я же вам говорил!

ПРОХОЖИЙ (из ямы). Демагогия!

ЧЕЛОВЕК. Давайте руку…

ПРОХОЖИЙ (кидаясь грязью). Уйди, провокатор!

ЧЕЛОВЕК. Простите меня, если можете.

Уходит.

Занавес

ЕРИН. Скальпель! Еще скальпель! Еще два скальпеля! Еще!

ГРАЧЕВ. Куда тебе столько скальпелей-то?

ЕРИН. Тебе что, жалко?

ГРАЧЕВ. Почему жалко? Просто интересно.

ЕРИН. Мне чем больше, тем лучше.

ГРАЧЕВ. Зачем?

ЕРИН. А про запас!

ГРАЧЕВ. Ты что, уже в запас собрался?

ЕРИН. Размечтался. Я тебе не Лебедь.

ГРАЧЕВ. Да, ты другая птица… Еще чего-нибудь передать?

ЕРИН. Передай.

ГРАЧЕВ. Чего?

ЕРИН. А до чего руки доходят, то и передай!

ГРАЧЕВ. Зачем?

ЕРИН. Такая работа. Жадность, коллега — это у нас профессиональное. Кабы не наша жадность, бандиты бы до самой Москвы добрались! Но мы начеку!

ГРАЧЕВ. Рук-то хоть хватает — брать?

ЕРИН. Хватает, хватает… Только давай.

ГРАЧЕВ. Ты просто Шива какой-то.

ЕРИН. Сам ты вшивый! Давай ассистируй молча!

Оперируют.

Над операционной — смотровой зал. Иностранцы в сопровождении гида (Ельцин) наблюдают за идущей внизу операцией…

ЕЛЬЦИН. Господа! Вы наблюдаете операцию по вырезанию из большого отечного, понимашь, то есть, отечественного тела маленькой злокачественной чечни. Проводит операцию профессорский коллектив нашей клиники. Историю болезни пересказывать не буду, там у нас такая латынь, что вас вырвет… Лечили три года, как могли.

— Неужели безрезультатно?

ЕЛЬЦИН. Почему безрезультатно? Обижаете… Стало гораздо хуже! Совершенно запущенный случай! Больной были показаны иньекции оружием во Временный Совет… Причем — показаны по телевизору! Так загноилось, понимашь, еще больше! Потом планировалось небольшое оперативное вмешательство — буквально силами одного парашютно-десантного полка… Думали, понимашь, за два часа все вырежем — и по домам.

— Что же явилось причиной осложнений?

ЕЛЬЦИН. Чечня в натуре оказалась значительно больше, чем на больнично-штабной карте. На карте-то мы ее всю вырезали по контуру за минуту, на спор, кто быстрее, а тут… В общем, сначала чечня была только на левой ноге, но в настоящее время уже успешно оперируются почки, грудная клетка и мозжечок.