Эдуард Тополь - Московский полет

– Я ничего не сказала и не хочу сказать! – перебила она, смеясь своими черными глазками. И жестом отсекла все последующие разговоры.

– Оля, вы прелесть! – воскликнул я и поцеловал ее прямо в ямочку на щеке. – Не зря я ухаживал за вашей мамой!

– Тсс-сс! Тихо! – зашикали на нас члены делегации, рассаживаясь на свои места, поскольку перерыв уже закончился, и Аксючиц уже стоял в ожидании тишины. А Роберт Макгроу сострил громогласно: – Hey, Vadim! Это не лучшее место для флирта! Это религиозная конференция!

Все расхохотались, я сказал «Sorry» и уже направился к выходу, когда на моем пути возникла Мичико Катояма. – Хай,– сказала она своим тихим глубинным голосом. – Вы уже уходите? Вы только пришли… – Я сейчас вернусь! – сказал я и бегом ссыпался вниз по лестнице, а потом на улицу к Семену и Толстяку, которые дожидались меня в машине. – Ну? – нетерпеливо сказал Семен. – Кажется, все в порядке! Правда, мне все-таки придется лететь в Ленинград, потому что в аэропорту нас будут проверять по списку. Но в Ленинграде я сяду в поезд и утром буду опять в Москве. – А вот это усе фуюсски! – сказал Толстяк.

– Почему? – спросил я.

– Во-первых, это нелегально. А во-вторых, ты просто не достанесс билет на поезд. Сейссас курортный сезон, билетов нет ни на какие поезда.

Я разозлился. Вчера он говорил, что я не попаду в Дом кино, сегодня – что не достану билет на поезд. – Бьем на коньяк? -сказал я.

– На фуй! – отказался он, вспомнив, наверно, что в Дом кино я все-таки попал.

– А что ты стоишь? Садись, – кивнул мне Семен на сиденье рядом с собой. – Поедем куда-нибудь ужинать. Хочешь – ко мне?

– Вот что, братцы, – сказал я, – спасибо, но я должен остаться тут. Будет у меня интервью с Ельциным и Гдляном или нет -это еще неизвестно. А тут встреча с религиозными вождями, это тоже материал для Tokyo Readers Digest. Ведь что-то им написать мне придется.

– Какого ссе ссерта я тут сидел?! – возмутился Толстяк. – Луссе бы я поссел кирять с вассей американкой!

– С какой американкой? – не понял я.

– Ну, которая выссла с вассей конференции как раз, когда ты воссел…

– Дайана? – вспомнил я. – Откуда ты знаешь, что она любит поддать?

– А она вон у того хмыря под «Запороссцем» спрассивала, где тут моссно стопаря дернуть, – и Толстяк кивком головы показал на торчащий вдали старенький «Запорожец», под которым светила лампа-переноска.

– Быстро ваши американцы усваивают нашу жестикуляцию! – сказал Семен. – Или в Америке тоже так показывают? – он щелкнул себя по шее характерным жестом выпивохи.

Я пожал плечами, а Семен завел машину. – Генуг [Итак]! – сказал он на идиш и повернулся к Толстяку. – Ты видишь? Я же тебе сразу сказал, что он стал другим человеком.

– Поехали, – сказал ему Толстяк. – В чем дело? – удивился я.

– Поехали, что с ним разговаривать! – снова сказал Толстяк Семену. Семен выжал сцепление и толкнул вперед рычаг скоростей. Но я схватил руль нашины:

– В чем дело? Вы что – сдурели? Я не вру, мне действительно нужно писать для японцев. Семен вернул рычаг на нейтралку. – При чем тут японцы! – поморщился он. – Десять лет назад, когда мы узнали, что ты женился на Лизе Строевой, мы тут пили за вас и желали вам десять детей. Но вот ты приехал, мы ездим в тобой весь день, а ты даже не считаешь нужным сказать нам, почему вы разошлись. Конечно, в Америке такие вещи не обсуждают ни с кем, кроме адвоката. Но мы-то не в Америке!

Я посмотрел им в глаза – сначала Семену, а потом – Толстяку. Они были правы. Они были настолько правы, что я удивился самому себе: неужели я действительно стал другим человеком в Америке?

– Послезавтра, во вторник, ждите меня к завтраку, – сказал я им обоим.

– Ол райт, сэр, – согласился Семей, и они уехали. На уже темной улице быстро исчезли задние огни моей бывшей машины.

Проводив их глазами, я вошел в подъезд дома Аксючица. Но что-то – звук лязгающей двери, что ли? – замедлил мои шаги. Я посмотрел на часы. С момента, как я встретил Дайану в этой двери, прошло не меньше полчаса. Черт возьми, где она может найти тут выпивку? Одна! Не зная русского языка! В районе, который даже в мое время, десять лет назад, пользовался в Москве почти такой же репутацией, как Гарлем в Нью-Йорке.

Я поднялся по лестнице до третьего этажа и увидел, что навстречу мне идут наши молодые журналисты: Моника Брадшоу, Питер Хевл и Гораций Сэнсон.

– Что? Кончилась встреча? – спросил я.

– Нет. Но с нас хватит, – сказал Питер. – Ты не знаешь, где тут можно хлопнуть дринк?