Бернар Кирини - Необычайная коллекция

Я перебил Гулда остроумным, на мой взгляд, замечанием, решив, что разгадал секрет этих писателей:

— Их книги, должно быть, очень тоненькие, такие тоненькие, что, может, их и вовсе нет? Верно?

Гулд с сокрушенным видом покачал головой:

— Ничего подобного. Вы путаете простоту и убогость, дисциплину и бессилие. Те, о ком я говорю, были не из философов, что ищут в небытии ответа на вопрос бытия. Они старались не сказать ничего лишнего, это правда, и все же ни одному из них и в голову бы не пришло, что ничего не сказать вообще — тоже выход: это значило бы решить задачу, уничтожив данные.

Гулд задумчиво поджал губы, словно не зная, как мне объяснить. Я, однако, по его отточенной речи догадался, что он играет комедию с целью завладеть моим вниманием.

— Их поиск можно сравнить с тем, что делает женщина перед зеркалом. Макияж, украшения — да, но всего в меру: тени и тушь, но легкими штрихами, серьги или ожерелье, но не то и другое вместе; простой узел волос, который подчеркнет красоту лица, а не вычурная прическа. Понимаете? Как женщина дозирует свои прикрасы, не отказываясь от них совсем, так и мои писатели балансируют между литотой и гиперболой, этими двумя крайностями. Для каждой фразы они искали идеальное равновесие, для каждой книги — свое «золотое число». Они просили своих друзей их читать, чтобы не дать шанса лишним словам; до последнего они выправляли, вычеркивали, сокращали, как могли, свои рукописи — или, реже, добавляли слова, иногда фразы и даже целые абзацы, добиваясь с маниакальной (и у иных патологической) скрупулезностью точнейшей дозировки, совершенного объема, идеального веса своих текстов. Более того, перечитывая уже напечатанную книгу, они находили лишние слова, ненужные подробности; или же, наоборот, чувствовали, что где-то недостает эпитета или детали. Ужаснувшись, они вновь принимались за текст и перекраивали его до тех пор, пока результат их не удовлетворял.

Гулд рассеянно полистал свой блокнот:

— Давайте перейдем к тому, что делает эти книги необыкновенными; ведь, в сущности, все, что я сказал, занятно, но не чудесно. — Он глубоко вздохнул: — Итак, те книги, что я здесь собрал, были тщательно обработаны их авторами, отшлифованы, как бриллианты. Удивительная битва, поединок между писателем и его текстом. И что же? Невероятно, но книги хранят память об этой битве и сами по себе силятся продолжить замысел автора. Если выразиться точнее, они правят себя сами, без вмешательства человека. Они изменяются, они худеют, приняв эстафету у создавшего их писателя.

Я нахмурился; предупреждая мой скептицизм, Гулд открыл блокнот и перешел к записям.

— Возьмем, например, «Оскорбление нравственности», психологический роман Альфреда Бендерса, вышедший в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. Этот писатель не прославил свое имя и, опубликовав лишь еще один роман, обратился затем к кино, тоже без успеха. Эта книга у меня уже девятнадцать лет. Когда я купил ее, в ней было семьдесят пять тысяч шестьсот семьдесят семь слов, в среднем по триста десять на странице, — по крайней мере, так говорил продавший мне ее букинист, человек прижимистый, который был, могу вас заверить, весьма скрупулезен с цифрами. Пять лет спустя, хотите верьте, хотите нет, слов осталось всего семьдесят четыре тысячи восемьсот восемьдесят шесть. Роман «похудел» на семьсот девяносто одно слово. Это факт. При том что он не покидал этой комнаты! Никакого обмана, никаких подтасовок и манипуляций. Следуя перфекционизму Бендерса, «Оскорбление нравственности» само избавилось от нескольких сотен ненужных вокабул, самостоятельно продолжая путь к своему «идеальному весу». И вправду, когда я перечитал роман, он показался мне лучше; пусть неуловимо, но что-то в нем изменилось, — текст стал ритмичнее, легче. Другие владельцы этой книги подтвердили мои наблюдения: повсюду в мире экземпляры «Оскорбления нравственности» худеют. Посчитайте, если у вас хватит духу: держу пари, что текст уже прошел планку в семьдесят четыре тысячи слов. Невероятно, правда?

Это было и впрямь поразительно, и я пожалел, что процесс слишком медленный, чтобы разглядеть его невооруженным глазом.

— Они худеют месяцами, порой годами, — подтвердил Гулд. — Невозможно увидеть, как они становятся тоньше.

Я заметил, что можно было бы фотографировать ежедневно каждую страницу, а потом смонтировать снимки и посмотреть их в ускоренном темпе, чтобы воочию увидеть метаморфозу. Гулд нашел, что это неплохая идея, но выразил сомнение, что книги поддадутся такого рода наблюдениям.