Ирен Немировски - Вино одиночества

Между тем в доме все шло своим чередом. Няньки поднимались укладывать детей, которые цеплялись за их фартуки, просились на руки. Замерзшие окна потихоньку запотевали; мерцающая лампа коптила.

Евреи толковали о делах и то ли забавы ради, то ли чтобы не потерять навык, продавали друг другу земли, шахты и дома, конфискованные большевиками еще много месяцев тому назад. Верить, что это правительство задержится надолго, считалось кощунством. Некоторые допускали, что оно продержится два-три месяца... Пессимисты же пророчили ему всю зиму... Они также спекулировали на обмене рубля, финской марки и шведской кроны. Курс валюты был таким капризным, что в этой захудалой крохотной гостиной, отделанной плюшем и бамбуком, пока за окном шел снег, неделя за неделей сколачивались и исчезали целые состояния.

Поначалу русские слушали их с презрением, затем с некоторым любопытством и интересом, потихоньку подходя все ближе. А в конце вечера они уже сердечно обнимались с теми, кого называли «израильтянами».

И правда, напрасно на них наговаривают. Некоторые из них очень даже приятные люди...

Евреи же говорили:

— Они далеко не так глупы, как мы думали. А из князя получился бы отличный биржевой брокер. Конечно, если бы ему пришлось зарабатывать на жизнь.

Таким образом, в те бедственные времена мирились два, казалось, непримиримых народа и, разделяя друг с другом интересы, повседневные радости и горести, объединялись в небольшое, но дружное братство.

Дым сигар медленно поднимался и таял в воздухе; пачки банкнот, ценность которых падала день ото дня, валялись на полу, разодранные собаками; никому и в голову не приходило подбирать их. Иногда постояльцы гостиницы выходили на террасу, заваленную скрипящим снегом; на горизонте виднелся слабый огонек.

— Териоки горит, — равнодушно говорили они и возвращались в дом, отряхивая с плеч снег.

Из гостиной доносились звуки маленького черного пианино, на котором играла хрупкая чахоточного вида девушка, высокая, с отрешенным взглядом и льняными волосами. Целыми днями напролет она неподвижно сидела на террасе, закутанная в меховую накидку. А с наступлением вечера, точно летящая на приманку ночная птица, напуганная огнями, она, не останавливаясь и не отвечая на дружелюбные вопросы, перебегала гостиную, садилась на маленький, обитый зеленым бархатом табурет и с пылающими от вечерней лихорадки щеками беспрерывно играла, переходя с ноктюрна Шопена на рондо Генделя, а потом на Тарарабумбию [13] Популярная в начале 1890-х гг. песня, впервые исполненная в водевиле «Смокинг», позже известная во всей Европе. .

Девушки учили Элен шить и вышивать. Она чувствовала себя умиротворенной и счастливой, вновь обретая здоровье и бодрость; благодаря снегу, ветру, долгим пробежкам по лесу ее лицо порозовело и посвежело; проходя мимо зеркала, она украдкой, с застенчивой улыбкой бросала взгляд на свое отражение.

— Эта малышка меняется на глазах! — говорили женщины, с нежностью глядя на нее. — Удивительно, какое у нее теперь здоровое личико!

Больше всего Элен нравилось проводить время в компании мудрых матрон, которые, поджав губы, слушали истории баронессы Леннарт, толковали о своих детях, обменивались рецептами варенья; склонившись под лампой, они вырезали маленькими позолоченными ножницами тонкие узоры на полотняных лоскутках. Вдалеке пылал растущий огонь пожара...

Субботними вечерами они ездили в деревню смотреть на танцы красногвардейцев [14] Финские красногвардейцы, главным образом рабочие и бедняки, которые участвовали в Гражданской войне 1918 г. и прислуги. Они бочком забирались в крестьянские сани, застеленные мехом и бараньими шкурами, потому как сидеть всем вместе в них было тесно, и ехали, при каждом толчке наваливаясь друг на друга.

Мадам Рейс оставалась дома с малышами, однако ее муж ни за что на свете не пропустил бы местный «бал». Он брал с собой старшего сына, но поручал его госпоже Хаас, а сам устраивался в санях возле Элен. Улыбаясь, он пытался в темноте взять ее за руку, тихонько снимал варежку из толстой грубой шерсти и сжимал ее тонкие, чуть дрожащие пальцы. Элен с колотящимся сердцем смотрела ему в глаза; его лицо было освещено лунным светом и коптящим, дрожащим огнем фонаря, висевшего на перегородке саней. На трепещущих, по-женски чувственных губах Фреда читались ирония и нежность; его шапка покрывалась кристалликами сверкающих твердых снежинок. От усталости Элен закрывала глаза; она бегала и играла в снегу целыми днями напролет. Когда не было санок, они со всей силы толкали с вершины холма распряженные сани, которые непременно задевали занесенный снегом камень и, перевернувшись, оказывались в глубокой, заросшей колючим кустарником рытвине, в мягком густом снегу... Элен вновь обрела мальчишеские замашки, страсть к опасным играм и хулиганству.