Наталья Арбузова - Тонкая нить

Виктор Кунцов выполнил в этот день всю программу: поглядел на Эльбрус с площадки возле кафе «Ай», выпил с Вандою кофе, пощупал на мягкость все воткнутые в снег дорогие лыжи и спустился на первую очередь подъемника. У подножья склона увидел свою жену Светлану из той, прежней жизни – как в плохом американском фильме. Широколицая, без шапки, растрепанная, в малиновом свитере с оленями, ехала, выставив вперед лыжные палки. Давила изо всех сил на оба внутренних канта, глядя вперед с обреченным видом. Горный пейзаж, преддверие неба, показался Кунцову белой пустыней. Единственное живое в нем было – ее красноватое лицо с большими порами. Не успев подумать, Кунцов подсказал: давить надо попеременно, то на правую ногу, то на левую… сено, солома. С тем же напрягом Светлана последовала его совету. Пошла раскорячкой, но уже серпантином. Дальше вся чреда событий была предопределена: мучительные попытки сближенья, недолгое единенье, омраченное постоянной неловкостью, разлад, разрыв, благоприобретенная женобоязнь. Две реализации жизни склеились. Правда, тогда он встретил Светлану в июле, но разве в этом дело. Ползать на коленях по крыше, в мокром снегу… умолять бестолкового Ильдефонса ходатайствовать о зачислении его, Кунцова, в Высшую школу… перечеркнуть свою успешную пятидесятишестилетнюю жизнь… все это ради того, чтоб снова натолкнуться на то же самое беспомощное женское лицо, которое невозможно объехать. Спорить было бессмысленно – целая цепочка грядущих поколений прорывалась в мир, сминая Кунцова. Учась заочно в Высшей школе, он уже кое-что понял: его затягивало в воронку, и выплыть было невозможно.

У ребенка была маленькая головка, глубоко задвигавшаяся в чепчик. Ильдефонс пел над ней фальцетом рождественские колядки – дитя родилось в декабре. Виктора Кунцова впервые вызвали туда сдавать экзамен, который он с треском завалил. С испариной на лбу твердил членам комиссии – немолодым мужам необычайно благородной внешности: не знаю, не могу знать, зачем, ради чего родил я сына Александра. Обладатели высшей мудрости, казалось, сами пребывали в замешательстве – никаких инструкций от них Кунцов не получил. Неунывающий Ильдефонс появлялся буквально с потолка в восьмиметровой комнатушке Светланы на Профсоюзной – за стенкой ссорились Светланины родители. Читал впрок над чешской кроваткой б/у: «Полетела по первым цветочкам о красной весне поразведать – скоро ль будет гостья дорогая, скоро ли луга зазеленеют». Весна не застала Кунцова с Ильдефонсом на Профсоюзной – они свалили на дачу покойной бабушки Тамары Николавны. Кунцов сидел на шкурке от старой шубы, суя в печку торфяные брикеты. Ванда сновала по воскресеньям возле дома напротив, но уже с кем-то вдвоем. Ильдефонс густо молчал о Валентине, которую продолжал аккуратно навещать. Абстрактная женщина снилась теперь Кунцову только в кошмарах – она наставляла на беднягу свое разверстое жерло, изрыгая красные сморщенные тельца, и детский крик лишал его рассудка. В довершенье всех бед Ильдефонс разложил на подоконниках книги по акушерству и гинекологии. Сказал – велели, по программе нужно. Перечить ему Кунцов не решился. Если во всей этой крови и требухе, в воплях и вони есть высший смысл – ради бога. Хорошенькое удовольствие жизнь, если таково ее начало. Ильдефонс покончил с гинекологией и принялся за генетику. Прислонившись обвисшей задницей к остывающей печке, с жаром объяснял озлобленному Кунцову: самое офигенное чудо света – рожденье человеческого существа с двадцатью пальцами, двумя глазами и двумя ушами. Надо благодарно радоваться, терпя пеленки – обычные советские пеленки образца семьдесят пятого года. Но Кунцов благодарно радоваться не хотел – с первого захода его недолгий брак был бездетным.

Шкодливый Ильдефонс нарочно разжигал в Кунцове женоненавистничество, и тот поставил за вторую свою летнюю сессию целую обойму двоек – за короткие юбки, подведенные глазки и плотоядную улыбку. Одновременно неуклонно совершенствующийся маг исхитрился наделить Сашу Кунцова свойством вездесущности. Спокойно сося пустышку за деревянной решеткой на Профсоюзной, малыш в то же время с рук Валентины следил за игрой цветовой музыки, что устраивал для него Ильдефонс на стене квартиры у Велозаводского рынка. Упрямые благодетели человечества в мантиях и четырехугольных шапочках – поставили они крест на Викторе Кунцове или нет, но за Сашу Кунцова крепко взялись. Мать у мальчика была никакая, отец от его воспитанья злостно устранился. Волосы у дитяти то и дело меняли цвет от контрабандно загружаемых в его головенку общечеловеческих ценностей. Похоже, для эксперимента одного экземпляра было достаточно, и с точки зрения продолженья рода Виктор Кунцов пока что получил белый билет. Сущность отношений, установившихся у белобилетника с его наставником, уже никого не интересовала.