Наталья Арбузова - Тонкая нить

У Ванды крашенные перекисью волосы и взвинченная интонация. Виктор до сентября свободен и наконец-то стал навещать родителей. Он понемногу вживается в прежнюю роль, предки не кажутся ему теперь такими уж чудовищами. Мать просоветская, в двенадцать лет перед пионерским строем отрекалась от арестованной семьи, и разум ее от такого потрясенья полностью не оправился. Говорит – будто радио слушаешь. Сейчас сидит в шезлонге на даче в Удельной, где некогда бабушка Тамара Николавна тихо прошла у ограды. Сидит, столь похожая на свою покойную матушку и совсем другая. В голосе звучит обида. Виктор молча давится, увы, заслуженным укором. Отца, конечно же, нет – его должности режимника, как и его френчу, не будет сносу. Виктор последнее время отцу ничем не обязан и терпеливо сносит его незримое присутствие. В среде физиков-атомщиков Виктор не бывает, но стороной слышал: отец редкостная сволочь. Пусть так, не сыну судить.

Сменили стоянку на Медведице, нашли хорошее местечко гораздо выше по теченью. Пустяки, способная Валентина быстро поднабралась от Ильдефонса. Оба теперь как элементарные частицы – немножко тут и слегка там. Снова Виктор жжет якобы бесцельный костер, опять из лесу выходит женщина, следом за которой летит небольшой смерч. Весь табор спит, луна над ним полночной красотою блещет. Драгоценные жигули пасутся, точно кони в ночном. И кто такой этот Кунцов, что за него борются мощные силы? Ошибочка вышла однажды, а расхлебывается двадцать пять лет. Ильдефонс здесь законным путем – Вандея сама взяла его в поездку, положив гнев на милость, а он, зараза, покрывает любовь малодушного Кунцова, перешедшего на нелегальное положенье. Умеет – дуэнья в шортах – когда надо, напустить крепкий сон или отвести глаза не хуже деревенской бабки. Хотя бабки на Медведице как раз бездарные. Надевши для приличия брюки, Ильдефонс ходит по черным, отстраненным деревням, пытаясь научить комсомолок двадцатых годов хоть какому-то волхованью. Может, что и выйдет. У Кунцова впереди тоже тридцать лет с хвостиком, еще не вечер. Вот лысый Боря уж умеет предсказывать визит фининспектора в шашлычную с точностью до часа.

Сентябрь, Кунцов живет у матери на Войковской. Так хорошо ему без этих двух властных «В» – Ванды и Валентины. Мать тоже властная, но это, братцы, о другом. Не надо чистить Вандиных грибов, а после таскать хворост для Ее костра. И Она уж не Она, а просто немолодая бабенка, каких – хоть пруд пруди. Ильдефонс вообще-то на Велозаводской, но частенько возникает и на Войковской. Входишь в комнату, а он висит за стеклом вниз головой. Откроешь окно, впустишь его – жалко ведь – он начнет выйогиваться в буквальном смысле. Сядет в позе «лотос» и надолго замолчит. Кунцов пока берет производные – готовится к занятию. После получасовой медитации Ильдефонс, пунктуально вернувшись к действительности, снизойдет до Кунцова, одобрит его рвенье, пообещает доложить по инстанции. Кунцов аж задохнется от радости, хоть ему и совестно так зависеть от похвал тетери Ильдефонса.

Пока Кунцов немного отдышался – тетеря уж сидит у Валентины в библиотеке, смотрит новые поступленья англоязычной литературы и просится в лингафонный кабинет. Валентина гладит лежащий на столе колючий каштан. Тот раскрывается под горячей рукой, высыпав на стол два блестящих коричневых ядрышка. Одно из них тут же дарится другу Ильдефонсу. Друг раскрывает короткопалую ладошку над подаренным каштанчиком – из него на глазах лезет зеленый росток. Смеются вдвоем – очень сильная женщина и очень женственный чародей.

Студенты опять не любят Кунцова, как не любили пятьдесят шесть проклятых лет назад. Ему казалось: вот сейчас романы, романы… нет. Туфли с бантами, короткие прямые платья, прически «маленькая головка» – всё мимо. Тысяча девятьсот семьдесят четвертый год катится под горку, и так не хочется видеть Ванду.

На Чегет поехали рано, в конце января, всей компанией – лысый Боря с росиньолями, Ванда с кремом от загара и tutti quanti. Солнце не обращало на кремы никакого вниманья. За полдня успевало так утомить Виктора Кунцова, что оставшиеся часы он проводил впотьмах. Сидел в инструкторском кабинете под альпинистским башмаком – тот красовался подле ледоруба на стене. Находиться под башмаком Кунцову было не впервой. Дрожа каждым нервом, разглядывал обожженными глазами деревянные шпеньки в подметке. Не только Ванда, но и Валентина здесь присутствовала. Само собой, с верным Ильдефонсом. Приехали на тот же срок – о господи! Снега было навалом, спасатели тотчас задействовали Валентину спускать лавины. Не надобно стало и пушки, чтоб их расстреливать. Едва лишь взглянет на опасно нависший козырек – тут же он оборвется. Покатится с нарастающим гулом снежный ком, таща переломанные стволы, заваливая заранее оцепленную дорогу. Бесплатные билеты на подъемник у Валентины не переводились, Ильдефонс день-деньской выписывал вензеля фристайлом. Валентина, нависшая в передней стойке, разгрузивши напрочь пятки, проносилась мимо, точно камень, выпущенный из пращи. Подъемник то и дело зависал. В налетевшем снежном облаке Она, раскачиваясь в кресле, бесстрашно пела: пять тысяч лет катится с гор быстрое эхо, так далеко, так далеко, что не доехать. Пока доберутся снимать – глядь, спрыгнула вместе с лыжами и ушла. Вон след змеится по целиковому снегу, а там, далеко-далеко внизу, разлетаются по обе стороны летящей фигурки снежные крылья.