Наталья Арбузова - Тонкая нить

Это я сама от лени разбаловалась. Витьке учиться не даю. Не вытерпел, устроил меня по старой памяти в столовую на раздачу. Весь университет на ноги поставил. У меня, говорит, мать тоскует. А то я тоски не видала. Я ее, сынок, столько видела, что не приведи Господь. Еда здесь вся ненастоящая. Гамбургеры как из опилок спрессованы. Витька ест, ему только подавай. Собака – та отказывается. Ее небось не проведешь.

Я бы вообще не пил не ел, а только учился. Хлебом не корми. Принстон – это для принцев. Каждая лужайка – принцам в мяч играть. Каждый гамбургер можно на серебряном блюде под серебряной крышкой подавать. Ладно, заврался. Кругом сплошная демократия. Всем годятся одноразовые тарелки. Поел – выбросил. Только факт, что кругом одни гении. Куда меня занесло – аж страшно.

На месте покойного сорок девятого дома строят такую махину – аж страшно. Программу свою я стер, и сорок седьмой дом им пришлось рушить самим. Обычным способом, техника вроде леонардовской осадной машины. Обнесли забором, чтоб ничего не растащили. Сложили чугунные батареи в один уголок, газовые плиты составили в другой. И давай – тюк да тюк. А замок пани Евгении взлетел на воздух со всеми легендами и привиденьями. Нет, не со всеми. Не знаю, является ли Руслан Марату – у нас бывает. Как соберемся вместе… вот вчера у Георгия Алексеича… поставили диск с классической музыкой… а там его голос. Я абрека в живых не застал, но так Женя говорит… Ей ли не знать – они друг в друге души не чаяли.

Свадеб у нас не будет. Мы с Глебом к бумажкам равнодушны, Димыч с Наташей тоже по-современному. Тася тасует свою колоду и притом цветет тонкой благородной красотой. Георгий Алексеич зовет ее Златовлаской. Дает абсолютную гарантию, что к ней ничто грубое не пристанет.

У меня перед глазами золотые волосы. Соскочил не то на одно, не то на два поколенья вниз. Разложить нашу компанию по полочкам не удается. Гожусь в деды Витьке, Димычу и двум девушкам. Глебу с Женей – в отцы. Зинаиде Кирилловне никак не довожусь. Разве что сыном, если она и есть Россия, к чему все более склоняюсь. Собаке Авке прихожусь терпеливым собратом. Выпал из своего возраста, выполз из старой кожи. Вписался в мир компьютеров, мобильников и заокеанских рейсов. Зеленые горы, золотые волосы, оранжевая Ирландия. Мои цветные сны. Мои девять жизней.

На стене стандартные портреты математиков в черно-бежевых тонах. Глаза печальны – видели пределы, поставленные человеческому разуму. Из контекста не вырваться. На что еще, кроме умственных спекуляций, годен сын преподавательницы политэкономии МГУ? Ты получил, мой сын, все то, чем я владела, даже больше. По мере того, как меловая пыль въедалась в легкие Кунцова, лицо его приобретало застывшее на портретах выраженье, но с примесью легкой фальши. С верхних рядов аудитории, кажется, катится звонкое эхо. Там гнездится ходячий контраст на двух ногах ко вполне упорядоченной природе Кунцова. Голопузые девчонки с бумажными стаканчиками кофе – в его очках туда не видно, а то живо разогнал бы – и парни с простодушными рожами. Кунцов вымученно улыбается в расплывчатую пустоту. Ищет любви, сам ее не питая. Позарез нуждается, не будучи в силах вытерпеть холод мирового пространства. Звонок – отмучились, ушли. Отучатся, уйдут, не полюбив его, не оставив следа. Сидит, пишет на себя характеристику – ему перезаключать контракт на заведыванье кафедрой, контракт с дьяволом. Наверху легче, чем внизу, как при советской власти, так и теперь. Жаль, нельзя заставить дышать за себя – его затрудненное дыханье подымается к бесконечно далекому потолку. Из неплотно закрытых окон в плоской крыше капает, на лестнице полные ведра и набухшие весенней водой тряпки. После и вовсе распахивается застекленная, с рассохшейся резиною дверца люка. Оттуда склоняется голова, звучит вопрос: Вы из высшей школы? Да, на автомате отвечает Кунцов. Тут же некая сила его подхватывает – и привет. Забежавшая забрать рюкзачок девчонка реагирует нормально: наконец-то черт унес.

На черта обладатель прозвучавшего свыше голоса похож с большой натяжкой. Молодой, бледный, чересчур серьезный, с волосами, забранными сзади резинкою. Вроде бы студент Илларионов, но как бы и не совсем. Разглядывает Кунцова с сомненьем, затем заявляет – простите, ошибка – и тянется к захлопнутой было раме. Еще пара секунд – отправит его вниз, под радостные клики уже собирающихся слушателей с другого потока. На контакт с Кунцовым вышли по ошибке. Все оставшиеся годы, и без того паршивые, будут дополнительно отравлены воспоминаньем о мгновениях, когда могло повернуться иначе. Если бы он не сделался преждевременно сед как лунь от неестественной жизни, сейчас поседел бы за один миг.