Наталья Арбузова - Тонкая нить

Мы догнали обоз – чумаки тянулись в Крым за солью. Я обнаружила живой интерес к цели их путешествия. Аж с 1990 года мне запомнился страх мой по поводу исчезновения соли. Услыхав такую мысль, Гоголь сделал знак, и вот уж мы на пути в Крым. Слышится крик форейторов – нас обгоняет царский поезд. Екатерина Великая едет в недавно покоренный не без помощи запорожцев Крым по приглашенью князя Потемкина-Таврического. На козлах красуется провожатый Евтух Макогоненко в синем казацком жупане. Черт мигом высунулся из кармана моего и шепнул: «Проси, проси чего-нибудь!» Я хотела было крикнуть: «Крым! Крым прошу обратно!» Но тут пылью хлестнуло в глаза мне, и царица вдруг пропала, будто вовсе не бывала.

Ехали мы нескоро. Я думала о скверной манере Никиты Сергеича Хрущева по-ленински раздавать то, что ему не принадлежало. Остановились в потемкинской деревне, где только что при встрече царского поезда носили задами жареного гуся из избы в избу. Думали попасть на остатки гуся, но его уж увезли в следующую потемкинскую деревню. Печальные советские аналогии приходили мне на ум. Вспоминались образцово-показательные хозяйства и бравые деревенские фильмы типа «Свадьбы с приданым». Поток-богатырь, прозрев настроение мое, сказал с сердечным сокрушеньем: «Не нами началось, не нами кончится».

Вот уж мы, бывалые люди, узнали и Крым, горою поднимавшийся из моря, и болотный Сиваш. Проезжаем Симферополь – к нам с петицией сторонники независимой Крымской республики. Гоголь отнесся к их прожекту холодно. Поток же богатырь рассудил так: «Это вроде куклы-матрешки. Украина часть России, Крым – Украины, хоть и незаконно. Грузия принадлежит России, Абхазия – Грузии. Молдавия входит в Россию, а Приднестровье в Молдавию. Эти су-ве-ре-ни-теты – палка о двух концах. Отделяешься сам, так не кричи караул, коли и от тебя отделятся. Этому конца не будет». Я вспомнила, что в Эстонии, за вычетом злосчастных русскоязычных, из оставшегося одного миллиона населенья тоже выкраивается два разных народа, не понимающих языка друг друга – на севере и на юге. Они это тщательно скрывают.

Севастополь встретил нас ослепительно чистым и белым, как Белая гвардия. Синеет смехотворно арендуемая бухта, в дымке пропитанный русской кровью курган. Над кораблями подняты андреевские флаги, тоже белые, как Белая гвардия. Метут листвою от морского ветра южные деревья в парке. Когда-то мой молодой сотрудник Сережа Халфин, сын капитана дальнего плаванья, ворчал: «Да, Наталья Ильинична, знали бы вы, какой у нас в Севастополе в городском парке разврат». На что я отвечала: «И, Сережа, чтоб наблюдать разврат, не стоит ездить так далёко. Разврат можно наблюдать повсеместно. Стоит проехать тысячу верст, чтобы поглядеть на добродетель». Сережа бубнил: «Правда ваша, Наталья Ильинична. Стоит проехать тысячу верст, чтобы поглядеть на добродетель». Теперь он отправился глядеть на добродетель в Соединенные Штаты Америки. Там ее хоть отбавляй.

Едем по узкой дороге высоким морским берегом, минуя Форос. Впереди виден Мелас – именье Алексея Константиныча Толстого. В Форосе лазала я с тринадцатилетними сыновьями через забор санатория ЦК в оккупированный этим учрежденьем форосский парк, а охранник стаскивал меня за ногу привычным для меня образом. Тут же разыгралось приснопамятное форосское плененье Михаила Сергеича Горбачева. Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что на самом деле произошло, решительно ничего не известно. Задумавшись о загадках сей истории, я лишь тогда заметила вновь материализовавшегося подле меня А. К. Толстого, когда он произнес в задумчивости и едва слышно: «Ты помнишь ли вечер, как море шумело».

Взглянув в неописуемо прекрасное в раздумье лицо А. К., я заметила про себя, что не столько надо бояться пропажи соли поваренной, сколь исчезновения соли земли – тех, кто создает и умножает национальную языковую культуру. Если соль не солона, чем сделаешь ее соленою? Вначале было cлово, тут разночтений быть не может. Язык первый определяет самостоянье народа, вера крепит его. Поездивши в такой-то бричке, я ни пить, ни есть не буду, а буду работать слову.

Миновали Ливадию. Алексей Константиныч Толстой с живостью высунулся из брички – выше нас по тропе проехали верхом император Александр II с княжной Долгорукой. Пока А. К., приостановив Селифана, архипочтительным образом поклонился, шустрый наш черт успел влезть на козлы. Напрасно Селифан показывал ему увесистый москальский кулак величиною с маленькую тыкву – самонадеянный бес овладел вожжами. Вместо того чтобы поворотить к Байдарским воротам, он нашел на беду дорогу вниз, и бесовская тройка без колебаний ринулась в расступившееся море. Очень скоро были мы в Керченском проливе, средь резвящихся дельфинов. Таким-то манером мы въехали как посуху в жемчужное Азовское море. На берег выбрались только в Таганроге, оставив А. К. Толстого неведомо где – надеюсь, что не в пучине морской.