Наталья Арбузова - Тонкая нить

Черт наш незначительно перемотал в обратном направлении ленту времени, и мы вдоволь погуляли по Москве инфляционной – с чувством русского, у которого дела плохи. Инфляция хуже инфлюэнцы. Очереди стояли в обменные пункты, валюта доставалась первым. С удивительным упорством люди сами заваливали рубль. Сообща, будто сговорясь, рушили остатки шаткого своего благополучия. Плотину между двумя экономиками давно уж прорвало, поток давно схлынул, поверхности водные уравнялись, точка равновесия двух валют несомненно была пройдена. Курс уже сто раз бы установился, кабы не слепая паника недоверия к рублю, буквально топившая всю эту барахтавшуюся толпу людей. Как только намечалась запоздалая стабилизация на уже несправедливой отметке, тотчас какая-то мафиозная встряска ее сбивала. Орудием этой встряски и стала чеченская война. Те, кто сделал инфляцию инструментом небывалых масштабов наживы, охотно платили всякий раз часть неправедно нажитых денег за новую преступную якобы ошибку или новую вылазку с той или иной стороны на чеченском фронте. И все по новой, и общая нужда, а что крови-то, крови. Поток-богатырь поглядел-поглядел на это на все и говорит: «Хорошо бы наш храм Христа Спасителя не на такие-то разбойничьи деньги был построен». А еще он сказал так: «Были бы поумнее да подружнее, меньше бы потеряли и не столько б разбойникам отдали». Я тех же мыслей. Увы мне, я еще не дописала до конца подлинной истории нашего с Гоголем приключенья, как вся эта сказка про белого бычка началась снова.

К слову о деньгах грязно наживаемых. На улицах московских мы очень скоро научились распознавать запах простейших наркотиков. Для этого не нужно было обладать столь выдающимся носом, как у Гоголя. Напротив, чтобы его не чувствовать, нужно было бы вовсе лишиться носа подобно майору Ковалеву. Им густо несло из хрущевок, скупленных небогатыми кавказцами в рабочих районах. Зелье варили помногу, под окнами горами валялись мерзкие отжимки. Русские фабричные накачивались зельем и в полной отключке ехали в электричках с серыми одутловатыми лицами мертвецов, распространяя кругом тот же лекарственный дух. На тротуарах московских окраин мы часто видели сидящее на корточках лицо кавказской национальности с лежащим рядом туго набитым мешком. Вокруг густо стоял тот же запах, который ни с чем нельзя спутать, и нам становилось дурно уже мимо идучи. Всякий, кто вознамерился бы проверить содержимое такого мешка, тотчас преуспел бы в раскрытии преступленья. Вот подлинно, если бог хочет наказать, так отнимет прежде разум.

Попадавшиеся нам милиционеры были малы и слабы, как если бы их нарочно подбирали для игры в поддавки. Ходили они только по двое, иной раз и по трое. Когда бричка наша вечерами проносилась по улицам, злоумышленники стреляли нам по колесам, принимая ее в темноте, как раньше Борис Немцов средь бела дня, за диковинную иномарку. Селифан немало дивился этому обыкновению, прикидывая, доедет ли наше колесо при такой жизни до посуленной Сулы. Той порою в бричке рядом со мною вновь синтезировался А. К. Толстой, на этот раз просто подменив Гоголя, не успела я сморгнуть, и сказал милым барским голосом:

Душегубец стал нахален,

Суд стал вроде богаделен,

Оттого что так граф Пален

Ко присяжным параллелен.

Мы дрожим средь наших спален,

Мы дрожим среди молелен,

Оттого, что так граф Пален

Ко присяжным параллелен!

После чего аннигилировался, а Гоголь спокойно проявился из воздуха на глазах моих, как на фотобумаге «Унибром».

В царствование государя императора Александра II князь Петр Владимирович Долгоруков, коего жизненные правила и поступки иной раз вызывали недоуменье, так высказался: «Несовершенство законов Российской империи умеряется дурным их исполнением». Относительно дурного исполненья мы уже имели изрядное представление. В данный момент нас заинтересовала злободневность первой половины сего крылатого bonmot. И мы отправились в некое казенное здание, которое с частотою хорошего клипа принимало очертанья то нынешней Государственной Думы, то Верховного Совета Российской Федерации до шумного его разгона – наблюдать процесс современного законотворчества. Алексей Константиныч Толстой по дороге затесался в компанию нашу, как божия коровка в траву, и не преминул поиздеваться:

У приказных ворот собирался народ

Густо;

Говорит в простоте, что в его животе

Пусто!

«Дурачье – сказал дьяк, – из вас должен быть вcяк