Имре Кертес - Английский флаг

— А как было на самом деле? — спросила жена.

— Совсем по-другому, — мрачно ответил муж, закуривая сигарету, затем заказав напитки со льдом у подошедшей к ним девушки-официантки в белой наколке.

— Ну, а все-таки? — не сдавалась жена.

— Как?.. — Посланец на какое-то время как будто заколебался. — Ладно, если это тебя так интересует… Словом, головорезы окружили воинов, набросились на них, обезоружили и связали. После этого, на глазах у воинов, по очереди насиловали жрицу. Потом, на глазах у жрицы, по очереди зарубили связанных воинов. Затем обратили взгляд на царя: тот подождал, пока на лице у жрицы появится безразличие — безразличие унижения, степень которого уже невозможно усугубить, — и милостиво махнул рукой. И тогда головорезы избавили жрицу от дальнейших страданий: прикончили ее… Да, чуть не забыл: вечером они всей компанией пошли в театр, смотреть, как царь варваров вершит милосердный суд, и весело ржали, зажав рот кулаком и присев между рядами.

Они помолчали.

— Ты несправедлив, — спустя какое-то время сказала жена; голос ее был тих и казался усталым.

— Да, наверное, — ответил муж, опустив глаза, словно ему было стыдно. — Я не могу быть справедливым, — добавил он, уже несколько рассеянно.

Внимание его в этот момент — собственно говоря, уже добрых несколько минут — было сосредоточено на другом. Взгляд его был направлен на улицу; сначала он обшарил тротуар, потом — всю большую площадь с четырехрядной проезжей частью, барьерами, закрывающими проход, полосами кругового объезда, островками автобусных остановок: что, собственно, здесь, у него на глазах, происходит? Пока что он тщетно искал ответ на этот вопрос: в эти минуты — суматошные, раздираемые грохотом, машинным гулом, лязгом, слепящими вспышками — можно было лишь сделать вывод о наличии несомненного, но пока что неопределенного, смутного предчувствия какого-то приближающегося события и о собственном, все возрастающем волнении. Что именно ожидается, что должно произойти, чему он станет очевидцем, а может, даже участником — он не знал. И потому молча сидел на месте, руки его покоились на столике, меж пальцев дымилась, слегка дрожа, сигарета; напряжение возрастало, тревога, только что едва осознаваемая, накалялась, жгла грудь, перерастая в страх, от которого сдавливало дыхание: все органы чувств находились в готовности, собирая впечатления, улавливая сигналы, хотя толковать эти сигналы посланец едва ли был способен. Что можно тут сделать? Он огляделся — и невольно должен был убедиться, что все вокруг сплачивается против него, должен был обнаружить неумолимо точное, целенаправленное переплетение множества обстоятельств. Предотвратить что-либо, остановить все ощутимее назревающий и, очевидно, грозящий катастрофой процесс — или хотя бы с ясным сознанием наблюдать и систематизировать его симптомы — было сейчас невозможно.

Как раз перед их ложей — словно перед островком, который в бурлящей сумятице царящего вокруг хаоса казался пока довольно устойчивым, — находилась остановка городского автобуса; машины прибывали на нее почти непрерывно и тут же, рыча, уносились дальше. В распахивающиеся их двери торопливо вываливались слипшиеся людские сгустки, на их место всасывались новые — все это напоминало обмен веществ у каких-то огромных животных. Высадившиеся пассажиры, ненадолго столкнувшись с теми, кто устремлялся внутрь, растекались затем по площади, подпитывая вспучившийся и без того неудержимый поток уличного движения. Люди и транспортные средства лились непрерывно; устье каждой из улиц, выходящих на площадь, было словно бездонный мешок, неисчерпаемое содержимое которого тугими волнами гнал и гнал наружу штормовой ветер; да, этих людей словно кто-то сгонял на площадь, посланец будто слышал внутренним слухом отрывистые слова команд и резкие щелчки бича; казалось, еще немного, и здесь соберется население со всего города — а может, со всех четырех сторон света?

Посланцу вдруг бросился в глаза какой-то молодой человек; опираясь бедром на ограду террасы, он стоял неподалеку — неподвижная точка в бурлящем море движения. На серьезном его лице — молодцеватые, шутовские усики; блестящие волосы локонами ниспадают на плечи; одухотворенная шелковистая бородка делает его похожим на святого, курточка с меховой опушкой — на завзятого модника. Он как раз поднял руку, чтобы что-то поправить, одернуть на этой куртке. Пожалуй, именно это движение и привлекло к нему взгляд посланца; это движение — и тонкая, не знающая покоя, нервная рука, которая на какой-то момент, с подогнутым средним пальцем, рассеянно замерла на груди. Странное чувство охватило посланца — некая неуверенность относительно того, где и когда он находится, некое ощущение déjà vu [6] Дежавю ( фр. ). : это движение, это лицо, этого молодого человека он уже видел где-то, если и не в реальной жизни, то, может быть, в фильме, на фотографии, на картине. И — непонятно, благодаря каким ассоциациям, — посланцу вспомнились его собственные слова, которые, едва час тому назад, он увидел словно напечатанными на белом листе бумаги; а слова эти заставили его вспомнить имя — имя художника, который когда-то, давным-давно, в глубине ушедшего времени, странствовал в этих краях и в серии гравюр засвидетельствовал все то, что видел…