Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Всё его богатство теперь составляли несколько шиллингов, да то немногое, что можно было бы выручить продажей имущества; ноты, картины и остатки принадлежавшей ему мебели принесли бы три, ну четыре фунта. Он подумал было зарабатывать пером, но писать давно уже разучился; ни единой идеи не зрело в его голове. Куда ни кинь, нигде никакой надежды; конец если уже не наступил, был в очень обозримых пределах; вот-вот он столкнётся лицом к лицу с самой настоящей нуждой. Когда он видел бедно одетых людей, в лохмотьях и босых, он думал — не быть ли и ему в таком же виде месяц-другой спустя. Безжалостная, неодолимая рука судьбы схватила его за горло и тащила, тащила, тащила вниз. Он же тянул свою лямку, каждый день обходя торговые точки, закупая одежду из вторых рук, проводя все вечера в её чистке и починке.

Однажды утром, возвращаясь из одного дома на Уэст-Энде, где он купил у одного из слуг поношенную одежду, он наткнулся на небольшую толпу людей, собравшуюся вокруг огороженной травяной лужайки в Грин-парке.

Стояло прелестное, мягкое весеннее утро на исходе марта, не по сезону благодатное; даже эрнестова меланхолия на время рассеялась от этого вида весны, объявшей небо и землю; но тоска скоро вернулась, и он с грустной улыбкой сказал себе: «Может быть, кому-то она и приносит надежду, но мне отныне надежды нет».

С этой мыслью в голове он влился в толпу у ограды и увидел, что она забавляется видом трёх очень маленьких ягнят, может быть, одного или двух дней от роду, которых отделили для безопасности от остальных населявших парк животных.

Они были такие хорошенькие, а жителям Лондона так редко удаётся видеть ягнят, что вовсе не удивительно, что всякий останавливался, чтобы на них взглянуть. Эрнест обратил внимание, с каким необычным азартом наблюдает за ними, перегнувшись через перегородку, огромный, глуповатого вида помощник мясника с висящим на плече подносом, полным мяса. Эрнест смотрел на этого малого и улыбался абсурдности такого восторга, когда вдруг ощутил на себе внимательный взгляд; на него в упор глядел человек в форейторской ливрее, который тоже остановился полюбоваться на ягнят и стоял у противоположной стороны ограды. Эрнест тут же узнал в нём Джона, старого отцова кучера из Бэттерсби, и немедленно подошёл.

— Ну и ну, мастер Эрнест, — сказал тот с сильным акцентом северянина, — а я только нынешним утром вас вспоминал. — И они от души пожали друг другу руки. Джон прекрасно устроился на Уэст-Энде. Он сказал, что изрядно преуспел с тех пор, как покинул Бэттерсби, если не считать первых двух лет, которые, добавил он, скорчив гримасу, чуть его не доконали.

Эрнест спросил, что это значит.

— Ну как, — отвечал Джон, — ведь я, понимаете, всегда очень засматривался на эту девчушку, Эллен, ну, вы ещё за ней бежали, мастер Эрнест, и часы отдали. Ну вы не могли забыть этот день, ну неужели! — И он засмеялся. — Не знаю, или это я был отцом того ребёнка, что она уносила с собой из Бэттерсби, или нет, но очень спокойно может статься, что я. Ну, в общем, я, как уехал от вашего батюшки, то через несколько дней ей написал на один там условленный адрес, что, мол, поступлю так, как положено, и так и поступил, ибо женился на ней через месяц после того. Эй, Господи помилуй, да что это с ним? — Ибо на последних словах его повести Эрнест побелел как полотно и стал склоняться на перила ограды.

— Джон, — сказал мой герой, судорожно глотая воздух, — ты уверен в том, что ты говоришь, — ты действительно женился на ней?

— Конечно, уверен, — отвечал Джон. — Я женился на ней в присутствии регистратора в Лэтчбери 15 августа 1851 года.

— Дай мне опереться на твою руку, — сказал Эрнест, — отведи меня на Пикадилли и посади на извозчика, и если у тебя есть время, поедем со мной к мистеру Овертону в Темпль.

Не знаю, кто больше радовался этому вновь открывшемуся обстоятельству — что Эрнест никогда не был легально женат, — он сам или я. Впрочем, на него радость открытия произвела действие ошеломительное. Груз свалился с его плеч, и от непривычной лёгкости, с какой он теперь двигался, кружилась голова; всё у него разлетелось вдребезги, и оттого ощущение им самого себя разлетелось тоже; он был как тот, кто, очнувшись от тяжёлого ночного кошмара в уюте и безопасности своей постели, всё ещё не может поверить, что комната не наполнена вооружёнными людьми, готовыми на него наброситься.

— А я ещё жаловался, — говорил он, — не далее как час назад, что у меня не осталось надежды! А я ещё жаловался на судьбу неделю за неделей, сетовал, что она улыбается кому угодно, но только не мне! Да кому когда хоть наполовину так везло, как мне?