Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Эрнест заговорил об этом с Прайером, и тот воспринял это как возмутительную чушь, не достойную размышлений. Хуже этого, сказал он, ничего не придумаешь для унижения достоинства духовенства и оскорбления церкви. Тон его был бесцеремонный и даже грубый.

Эрнест сделал слабую попытку не согласиться; это не совсем обычно, признал он, но ведь что-то надо делать, причём быстро. Так Уайтфилд и братья Уэсли [211] Братья Уэсли (см. сноску 54 /В файле — примечание № 57 — прим. верст. /), Джордж Уайтфилд (1714–1770), основатели методистского движения. начинали своё великое движение, раздувшее пламя религиозной жизни в душах сотен тысяч людей. Сейчас не время цепляться за понятие достоинства. Уэсли и Уайтфилд потому и привлекли на свою сторону тех, кто теперь потерян для церкви, что сделали то, на что не решилась она.

Прайер окинул Эрнеста испытующим взглядом и, помолчав, сказал:

— Не пойму я вас, Понтифик; вы совершенно правы и в то же время совершенно не правы. Я всей душой согласен с вами, что надо что-то делать, но не таким путём, который, как показывает опыт, ведёт лишь к фанатизму и сектантству. Вы что же, одобряете этих уэслианцев? Вы что же, настолько низко оцениваете свои священнические обеты, чтобы полагать неважным, исполняются ли служения церкви в её церквах и по надлежащему чину или нет? Если это так, — ну что ж, тогда вам, говоря по чести, не следовало рукополагаться; но если нет, то помните: первейшая обязанность молодого диакона — послушание властям. Ни католическая церковь, ни англиканская пока что не позволяют своим священнослужителям проповедовать на улицах городов, в которых нет недостатка в храмах.

Эрнест почувствовал силу этого аргумента, и Прайер заметил, что он поколебался.

— Мы живём, — продолжал он более добродушно, — в переходную эпоху, в стране, которая много обрела от Реформации, но не осознаёт, как много и потеряла. Вы не можете и не должны быть разносчиком Христа на улицах, как будто в какой-нибудь басурманской стране, обитатели которой никогда о нём не слыхали. Здесь, в Лондоне, люди осведомлены обо всём достаточно хорошо. Всякий встреченный на пути храм — это протест против их образа жизни и призыв к покаянию. Каждый удар церковного колокола свидетельствует против них, каждый, кого они встречают по воскресеньям идущим в церковь или из церкви, — предостерегающий глас Божий. Если всё это на них не действует, то не подействуют и те слова, которые они за несколько минут услышат от вас. Право, вы похожи на того богача из притчи о бедном Лазаре [212] Лк 16:19–31. ; вы думаете, что если кто-то воскрес из мёртвых, ему поверят. Может, и поверят, но вы-то не можете притвориться, будто воскресли из мёртвых.

Последние слова прозвучали полушутливо, но их глумливый подтекст покоробил Эрнеста; впрочем, он был побеждён, и на этом разговор оборвался. Однако Эрнест, и уже не впервые, остался недоволен Прайером, и осознавал это, и был склонен пустить мнение друга побоку — не открыто, конечно, а про себя, не говоря Прайеру ничего.

Едва он успел попрощаться с Прайером, как произошёл ещё один инцидент, ещё сильнее разбередивший его душу. Он, как я уже показывал, очутился в банде духовных воров и фальшивомонетчиков, которые старались всучить ему самый что ни на есть неблагородный металл, о чём он и не догадывался, настолько был по-детски неопытен во всём, кроме самых задворков мира — школ и университетов. Среди трёхгрошовых фальшивок, которые ему всучали — а он пользовался ими как разменной монетой, — было утверждение, что бедняки — народ гораздо более приемлемый, чем люди более обеспеченные и более образованные. Эрнест говаривал, что путешествует третьим классом не потому, что это дешевле, а потому, что люд, который он встречает в вагонах третьего класса, гораздо симпатичнее и обходительнее. Про посещавших его вечерние уроки молодых людей Эрнест сказал, что они с царем в голове и умнее, чем, в среднем, оксфордская и кембриджская публика. Наш дурачок услышал, как Прайер говорил в этом роде, подхватил и повторил как своё.

И вот однажды вечером в описываемые мною времена кто, угадайте, идёт ему навстречу по узенькой улочке неподалёку от той, где жил Эрнест, — кто, как не сам Таунли собственной персоной, такой же, как всегда, полный жизни и благодушия, ещё пригожее, если это вообще возможно, чем был в Кембридже! При всей к нему симпатии Эрнест ощутил нежелание общаться и хотел было пройти мимо, но Таунли его заметил и окликнул, явно обрадованный встрече со старым кембриджским товарищем. На мгновение он, казалось, смутился, что его застали в таком районе, но оправился так быстро, что Эрнест почти ничего не заметил, и выпалил несколько радушных замечаний о старых добрых временах. Эрнест тоже смутился, когда взгляд Таунли скользнул по его воротничку; тот явно опознал в нём духовное лицо, причём опознал неодобрительно. Это было не более чем мгновенная тень, пробежавшая по лицу Таунли, но Эрнест её ощутил.