Стэн Барстоу - Любовь… любовь?

Она поеживается.

— Надеюсь, что мне никогда этого не понадобится. Думать не могу обо всех этих операциях. Хватит с меня моей сломанной руки.

— Никогда не знаешь, что тебя ждет, — говорю я.

Она пьет кофе, а я поглядываю по сторонам. Вечер дождливый, и в кафе народу много, самого разнокалиберного, но больше молодежь — пришли убить вечер и пофлиртовать. За одним из столиков в центре зала — большая компания; девчонки в джинсах, со взбитыми прическами и парни — тоже в джинсах и в полосатых свитерах под пиджаками. А один — стриженный чуть не наголо и в кожаной куртке. Работает под голливудского ковбоя. У нас все сейчас помешались на этих янки. Как только что-нибудь заведется в Америке, так уж и у нас перенимают. Взять хотя бы этот рок-н-ролл. Ну, а я хочу походить только на англичанина, так как считаю, что Англия — самая прекрасная страна на свете. Хотя, конечно, не для всех у нас такое уж отличное, такое райское житье. Вон у стены один-одинешенек сидит какой-то старикан, и хотелось бы мне знать, что он обо всем этом думает. Даже со спины видно, что он не бреется уже вторую неделю и не помнит, когда в последний раз был в парикмахерской. На нем старая фетровая шляпа с дырой на макушке и грязный морской бушлат без пуговиц, подпоясанный веревкой. Когда в наши дни встречаешь такого типа, становится как-то не по себе и, конечно, начинаешь думать, что никто, кроме него самого, в этом не виноват. Верно, допился до такого состояния — и все. Небось лень было работать, вот и бил баклуши всю жизнь. Может, и так, почем я знаю.

И все же, как бы там ни было, а вон он сидит, старый и одинокий, и небось без гроша в кармане, и, когда я на него гляжу, у меня внутри все ноет от жалости, и никуда от этого не денешься.

— На кого это ты все время смотришь? — спрашивает Ингрид, которая следит за мной.

— Ни на кого. Просто гляжу, и все. Просто моя голова повернута в ту сторону.

— Ты что, боишься встретить кого-нибудь из знакомых?

— Почему я должен бояться?

— Мне иногда кажется, что ты стыдишься появляться со мной, — говорит она, опуская глаза в чашку.

— Почему я должен стыдиться? — говорю и чувствую, как пылает у меня лицо.

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Просто мне так кажется порой.

Я концом спички развожу из пролитого кофе на столе узоры, а она отворачивается и смотрит по сторонам.

— Ну вот, — говорит она, помолчав, — ты теперь стал совершеннолетним. Как ты себя при этом чувствуешь?

Я смеюсь.

— Спроси меня что-нибудь полегче.

— Ты получил хорошие подарки?

Протягиваю руку над столом, показываю ей часы.

— Отец и мать подарили. Сила, верно?

Она берет мою руку, поворачивает так, чтобы получше рассмотреть часы.

— Прелесть, какие часики… А что ещё тебе подарили?

— Ну, Джим купил мне галстук, Крис и Дэвид — сборник детективных рассказов и долгоиграющую пластинку — Шестую, патетическую, симфонию Чайковского.

— Ишь ты! — говорит она и подымает брови. — Вот мы какие стали высококультурные!

Меня злит неимоверно. Она ведь совершенно уверена, что всякие модные тявканья и завывания — высшее достижение музыкальной культуры.

— А что в этом плохого? — спрашиваю. — Эта симфония была написана, чтобы доставить людям удовольствие, не так ли? Так что плохого, если она мне нравится?

— O, ровным счетом ничего. Просто очень многие делают вид, что любят всякие такие вещи, потому что воображают будто они от этого становятся личностью.

— Ты же знаешь, что на меня это непохоже.

Она пожимает плечами.

— Ну если тебе это нравится — на здоровье. А я этих симфоний терпеть не могу. Я люблю, чтоб была мелодия.

— Но там же полно мелодий, — говорю я. — У Чайковского столько мелодий, что… — Я умолкаю. Какого черта буду я оправдываться, если мне нравится что-то действительно стоящее, а не последний предмет всеобщего помешательства из ансамбля Свистозвоногромопляски — какой-нибудь чудо-мальчик, который пробрался на экраны телевизоров, потому что ему посчастливилось обзавестись клетчатой рубахой, гитарой и изрядной долей нахальства!

И мы сидим за столиком, подперев руками подбородки, и молчим.

— Может выпьешь еще кофе? — спрашиваю я наконец.

— Пожалуй, — говорит она. — В такой дождь все равно никуда не пойдешь.

— Дождь, вероятно, уже прекратился.

— Трава будет мокрая.

Я смотрю на нее.

— Ты какая-то странная сегодня. Зачем тебе понадобилось все портить?

— Сегодня вообще неудачный для меня день, — говорит она.