Наталья Арбузова - Поскрёбыши

Я, случалось, опережала время в повествованье. У меня обычно сорок процентов правды. Ну, тридцать восемь, сойдемся на том. Начавши с реальных событий, я частенько залезаю в грядущее. Дважды я в точности угадала, что именно будет, но осторожней не стала. Сейчас я заехала вперед почти на сорок лет. Что делать? а ничего. Россия жива, Мценск стоит, и колокольня не обвалилась. За родником белый храм, кладбище старое. Даже я присутствую незримо – гляжу, как дитя в колыбели готовится к лицедейству. И, покуда это необходимо для течения их судеб, тень моя будет витать над Никитою и его продолженьем – Арсюшей, Николушкиным сыном. Никакой футурологией я тут не занималась. Просто растягивала как гармошку нонешнее время. Со временем это можно делать. Допускается сложной современной физикой. Целая жизнь проживается в сказке, пока течет вода из кувшина.

А Сашеньке бог веку не дал. Маленькая, сухонькая, благообразная, лежала она в гробу. Протестантский пастор говорил о достойной ее жизни. Гномы рыли за кустом ямку. Хоронили далеко запрятанное при Сашиной жизни дешевое колечко, коим обручилась втайне (так и не обвенчалась) с выгнанным из семинарии Олегом, на чью ласку стремительно подсела в темном зале московского кинотеатра. Никита стоял пнём-пень, силясь вспомнить тонкие материны руки. Но всё вспоминались крепкие Ларисины да серые лапки бесей. Свен утирал изящным платком легко бегущие слезы. А черти, не смея преступить чуждой церковной ограды, вовне рыдали так горько, что талый ручей прорыл себе русло. Снег, ты мне свой путь поведай… Петр уж набросал проект памятника. Пастор одобрительно кивал. Два Петрушиных отца склонили головы и стукнулись лбами, разглядывая набросок. Нильс раскис от горя. Любил. Скупо, по-своему, но, видимо, крепко любил. Где вы, широкие бульвары в районе Песчаных улиц (сталинское роскошество)? Бульвары, что помнят школьницу Сашу со ждущими счастья глазами? Всё ли она получила, что ей причиталось? Если не всё, винить некого, кроме меня. Да и всё ли она отдала, что должна была?

Никитину московскую квартиру возле Шмитовского проезда, подле скульптурной мастерской, черти поначалу сняли, потом и вовсе выкупили. И мастерскую тоже купили на Никитино имя. Бесовский гознак у ФСБ под носом. Напечатали, блин, упаковали стандартными пачками, сложили, блин, в дипломат. Комар носа не подточит. Ловкие дилеры с пепельно-серыми лицами, в темных очках, надвинутых на нос. В мастерской продолжалось бесчинство богемы. Славяна сменила Петрушу на Бена, но оставалась царицей и хозяйкой всего безобразия. Заказывала пиццу, отказывалась принять при опоздании в доставке. Выбрасывала не только одноразовую, но и просто не вымытую вовремя чертями посуду. Курила дурь. Не допускала в тусовку иных-прочих женщин. Ну, в виде исключенья, не более одного раза, а после иди гуляй. Не понравилась – не взыщи. Отстрелить без суда и следствия. А такого случая, чтоб понравилась, еще не бывало. Славяна была выражено гетерогенна. Черти ее побаивались. Те же бессменные и бессмертные восемь чертей – имен называть не нужно. Без них бы давно пропали: ни пить, ни есть, ни голову преклонить. Уж куда там ваять. Не ваять, а плакать. Теперь ведь бюст Ленина не в ходу. Теперь – это значит через сорок лет. Может статься, понадобится уж другой бюст. Не стану гадать. Будет спрос – изваяем. Легко отделаемся – и снова, блин, гнуть свое. Поплевав на палец, я робко ловлю, с какой стороны дует будущее. Не буди лиха, пока оно тихо. Оно и спит-то вполглаза. Того гляди проснется и тяпнет за палец. А то и всю руку откусит, как акула девчонке, что плавала на надувном матрасе. Лучше подумаем об Игоре, до чего трудно ему, подсевшему на бесовскую помощь, самому лазать на колокольню. Это вам не мужественный Иван Антоныч, его же память пребудет в сердцах наших. Ладно, нашлись безымянные мценские черти, что взяли опеку над Игорем. И по лесенке занесут, и по участку управятся с бесовской своей сноровкой.

Итак, через сорок лет. Даже немножко больше. Исполняют ли Никиту? да нет, и не думают. Был на слуху, покуда Марина им занималась. Это замкнутый круг - опыляют друг друга. Идет обмен по бартеру, рука руку моет. Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Про Никиту забыли: никому он не нужен, ни к какой группировке не принадлежит. Никаких услуг от него не дождешься. Даже черти здесь бессильны. Те, утвердившиеся, крепко держат оборону. Создают своих-новых. Другие звучат имена – я из ноосферы не расслышала. Да вот Марина кого-то раскручивала: композитора минималиста Егора Ерохина. Его композиции в основном состоят из пауз различной длительности. Публика, отключив те гаджиты что будут тогда, через сорок с лишним лет, серьезно внимает паузам. Казусы нашего времени, растянутого как бумажная гирлянда Творчество, не искусство. Искусство требует искуса, постижения.