Наталья Арбузова - Поскрёбыши

Мальчик рос красавцем, весь в Ларису. Этакий добрый молодец. В четырнадцать лет высок не по одам, плечист. Супруги Воробьевы посмотрели на него один раз в концерте – ну Лариса и Лариса. Обидно, завидно. А чего завидовать – свой ведь внук. С их стороны пришла болезнь, с Ларисиной перебороло мценское здоровье. И еще слетела на него чертовски русская гениальность. Удивляться не приходится – дело обычное.

Идет Олег в Кучине по той, по парковой стороне, не по рыночной. Весна-красна сыпет с дерев благоуханную труху: чешуйки почек. Идет ко станции. Надо застать мать, пока во Мценск на лето не укатила. Туда к ней тащиться – деньги тратить, да и со звонарем встречаться не хочется. Про чертей Олег не думает и не поминает их без особого повода. Но электричка только подошла – ОНИ уж из Железки едут. Развалились на двух лавочках, таращат друг на друга поганые зенья, посаженные близко к свинячьему пятачку. Шесть рыл. Целое купе заняли. Вот их сколько к Олегу приставлено. Будь проклята его неудачная семинарская жизнь. Не посмел уйти в другой вагон. Сел – ОНИ к нему поближе. Людей в вагоне почитай что нет. Так, трое у входа, сидят – не глядят. На Салтыковской в соседний вагон народ лезет, напирает, а сюда хоть бы кто. И видит Олег, совсем уж рехнувшийся с горя – те трое у входа тоже черти. Итого девять. Такая за ним слежка. Тошно стало, вышел в Никольском. Пошел по раскисшей дороге к облезлой голубой церкви – закрыта. Будь проклят тот фильм, что показывали, когда он Александру бестолковую оглаживал. Стоит, не решается обернуться. И уйти боится, и перекреститься стыдно. Перед кем стыдно-то? перед бесями что ли? Тут откуда ни возьмись встал рядом маленького росточка священник – крест на груди висел чуть не до колен. Батюшка, не выдайте… вражья сила одолевает. Священник неспешно отомкнул двери, пропустил Олега и сам вошел за ним, подъявши крест с грозным видом. Однако ж черти нонешние ровно тараканы. Даже хуже. Ни крест их не берет, ни излученье компьютерной техники. Притулились в углу на скамье. Поместились все девять острыми верткими задами. Слушают, как их подопечный Олег каяться будет. Батюшка, многожды согрешил. Пошел в семинарию без веры. Ночью в Орле с фальшивым милицейским удостовереньем наезжал на торговцев в ларьках. Обгулял невинную девчонку Александру. Тянул деньги с ее родителей, после со своей же матери – те, что Александра на нашего ребенка посылала. Женился по расчету на нелюбимой женщине Ксении. Теперь вот поехал в Москву не сына повидать, а еще денег с матери содрать – так, батюшка, девять рыл бесей со мной вагоне ехало. Огради… погибаю. (Погибает. А сам во какую ряжку наел.) Маленький священник подумал и сказал: «Ты вот что. Ты отдай сейчас на церковь те деньги, что при тебе. Съезди повидай мать и сына, в том греха нет. Коли она тебе еще какие деньги даст, сойди опять в Никольском и пожертвуй паки на церковь – все, что даст. То и не будет в твоей поездке никакой корысти. Глядишь, беси и отвяжутся». – «Вроде индульгенции, - подумал Олег, отучившийся на отделении религиеведения. - Нет, здесь я помощи не получу». Поцеловал руку батюшке, замявши вопрос о деньгах и поворотил оглобли. Совсем поворотил. Сел на электричку в сторону Железки. Сидит, прикрыл глаза. Даже в окошко на оживающий лес не взглянул. А в нем, в просыпающемся лесу, как раз и таилась спасительная сила. Вошел бы в чащу, осинам помолился. Как раз и полегчает. Язычники мы. Что с нас взять.

Той порой у Ларисы в большой московской комнате за казенным роялем, сюда затащенным, сидела девочка – ровесница Никиты из консерваторского дома. Играла с Никитою в четыре руки. Была она смугла личиком точно пасхальное яичко, слабо крашенное луковой шелухой. Черти-подростки, спрятавшись на антресоли, сиречь на полатях, посмеивались над звонаревым пророчеством, что де за Никиту ни одна девушка не пойдет. Еще как пойдет. Господи, не дай опасному гену перейти в Никитино потомство. Рано я заскулила. Девочка с ювелирно оплетенными по одной прядке вкруг головы косичками поиграла и ушла. Даже имени ее не знаю. Но надежда витает в воздухе. Никита открыл форточку – весна въехала в зеленой карете. Будь готов к счастью, Никита. – Всегда готов.

Что у него в голове? читать он ничего не читает, окромя партитур. Оперу слушает с разинутым ртом, горюет о мученьях отравленной царской невесты. Половины не понимает, но сострадает по полной. Знает, что сидеть за фортепьяно рядом с Мариной хорошо. (Ага, ее звать Мариной.) И если Марфу Собакину хотят разлучить с Иваном Лыковым, то во всяком случае для Ивана это большое горе. Может, и для Марфы тоже, но Никита не уверен. Маринка радуется весне. Где-то сорвала два цветочка мать-и-мачехи. Нашла, умудрилась. Ну конечно, я тоже рад. Но скоро уезжать во Мценск. Черти уж свернули свою адскую кухню и подсунули в собранный Ларисой багаж. Намерены продолжать направленное врачеванье Никиты у звонаря под носом.