Чарльз Сноу - Коридоры власти

— Этого вполне довольно.

Для Каро и для меня — Диана, видимо, была в курсе — впервые за вечер прозвучало серьезное предупреждение. Министр военно-морского флота — легковес; выходит, Роджеру нечего рассчитывать на поддержку министров кабинета.

— А вы, Реджи, произнесете речь? — Когда дело касается Роджера, Каро настырна.

— Вообще-то речи не мой конек, — ответил Коллингвуд так, будто косноязычие — величайшая из добродетелей. Он редко выступает в парламенте, даже в этих случаях не поднимает глаз от бумажки и так запинается, что впору заподозрить его в малограмотности. Однако ему как-то удается доносить свои соображения до комитетов заднескамеечников. Видимо, это он и имел в виду, когда воззрился на Роджера и не без самодовольства уронил: — Но я ведь кое-что для вас уже сделал.

Роджер кивнул. Внезапно я заметил — и остальные гости тоже, — что Роджер не сводит глаз с Монти Кейва. Напускная сердечность, самообладание, доброжелательность улетучились. Роджер смотрел на Кейва напряженно; приязни в его взгляде уже не было, но сухой остаток пока не дотягивал до неприязни. «А вы, Монти?» — как бы спрашивал Роджер.

Мы проследили его взгляд. Кейв был невозмутим. Все давно поели, но он отрезал себе еще сыру. Губы, красные, мокрые, капризные, как у всех толстяков и гурманов, вытянулись трубочкой. Кейв поднял глаза. Эффект был, как если жуешь булку и вдруг попадаешь зубом на гвоздь.

Даже Каро потеряла самообладание — правда, только на секунду. Ее голос, резкий, решительный, еще резче и решительнее показался в полной тишине.

— А вы, Монти, вы будете выступать?

— Меня премьер-министр не просил, — отвечал Кейв.

Это означало: Кейв не может выступить, даже если бы и захотел. Интонация была спокойная, умиротворяющая, и, однако, что-то резануло слух.

Каро не удержалась от следующего вопроса:

— А больше вы для Роджера ничего сделать не в силах?

— Не представляю, что бы это могла быть за услуга. Разве только вы подскажете?

— Как же нам тогда быть? — выкрикнула Каро.

Я понял: этот вопрос уже ставился. Когда? Нынче утром в кабинете? Не трудно представить: Лентон нижет клише на клише, журчит вербальная водица в обводных каналах, а вопрос — вопрос в старом русле остался, если, конечно, вообще был, если от него политический курс зависел или там карьера. Не трудно представить молчащего Кейва. Он отлично знает: Роджеру необходимо не просто его согласие — ему необходима поддержка. Вот он, надежда авангарда тори, лучший оратор, пожалуй, будущий лидер. Такого, как он, ждали. И дождались.

— Как же нам быть, Монти? — повторила Каро.

— Боюсь, все зависит от Роджера. Придется ему рассчитывать только на себя, — мягко, с продуманными интонациями ответил Кейв.

Все стало ясно. Несколько лет я терялся в догадках относительно истинного отношения Кейва к Роджеру. Кейв не одобрял детали отдельных проектов Роджера, однако оставался на его стороне. Он-то знал, зачем эта мелочность, зачем поводы для разногласий. Политики склонны себя переоценивать; не таков Кейв. Он не простил Роджеру «приспособленчества» в Суэцком вопросе. Но главное: Роджер — соперник. Через десять лет с ним придется бороться за первое место. А если теперь применить выжидательную тактику, претендент на это место будет всего один.

Впрочем, возможно, дело не только в карьере. Пусть Кейву удается скрывать данный факт от окружающих — перед самим собой он честен. Его давно терзала зависть к Роджеру; сейчас он позволил этой зависти — толстого рогоносца к счастливому мужу и отцу — прорваться. Кейву мешают шоры, обычно носимые людьми робкими, обделенными плотской любовью; в симпатичном, располагающем Роджере сконцентрировались все черты соперников Кейва — бывших, настоящих, будущих и потенциальных. По контрасту с Роджером Кейв чувствует себя жалким — и потому решил быть безжалостным. Его «Боюсь, все зависит от Роджера» отдавало вкрадчивостью Потрошителя.

Каро сочла дальнейшую настойчивость бесполезной. Да и гости как-то вдруг решили расходиться, хотя едва пробило половину двенадцатого. Роджер, даже стоя в дверях, сохранял лицо. Вероятно, заподозрил — теперь он считал себя вправе подозревать любые пакости, — что именно Кейв спровоцировал атаку. Однако упреки, гнев или презрение отныне стали для Роджера непозволительной роскошью. Кейв ничем не выдаст неприязни. Будет вести себя как дружелюбный коллега. В очередной раз Роджер поздравил его с триумфом. При этом Коллингвуд похлопал Роджера по плечу.