Эмэ Бээкман - Возможность выбора

Сильвии не нравилось, что Ванда Курман забивает Кае голову подобной чепухой. Старуха набивала себе цену: флиртуя, она порхала по жизни как по цветущему лугу, — высокородная дама, а ее простецкий муж — машинист паровоза — зарабатывал на содержание семьи. Не запретишь же ей рассказывать эти душещипательные истории, несправедливо отнимать у прикованной к кровати больной ее сказки. И то уже хорошо, что Кая слушала за троих: Сильвия с матерью ускользали, чтобы перевести дух в тишине.

А ведь был еще Паулус!

Постепенно баба Майга просто возненавидела пса. Из вечера в вечер она жаловалась на собаку, но противоядия не было: бабе Майге невозможно было объяснить, что бессловесные животные беззащитны и нуждаются в нашей бескорыстной любви.

Правда, тихая и покладистая баба Майга все ж таки старалась подавить свои недостойные чувства, чтобы не быть несправедливой к бедняге Паулусу. Но нравственность самого Паулуса была далеко не на высоте: самосуд над соседскими собаками он творил едва ли не каждый день. Аристократическая породистая скотина, прожившая большую часть жизни в самом центре города, на дух не терпела окраинных неряшливых дворняг и заносчивых псов. Прочь с ее глаз! Кажется, Паулусу действовали на нервы и почти безлюдные улицы пригорода. В центре города среди многочисленных прохожих огромный псище держался с достоинством, в последнее время он ходил даже без намордника и никогда не справлял нужду на тротуаре. Теперь же он словно взбесился. Стоило Паулусу оказаться за дверью, как улица оглашалась рычанием и визгом. Паулус не учитывал, что и его враги были чьими-то любимыми песиками, и плотное облако возмущения угрожающе сгущалось. Доброжелательные соседи советовали Сильвии посадить пса на цепь: он не умеет вести себя! Но — Паулус и цепь! Заточения собаки не вынесло бы сердце Ванды Курман. Хватит и того, что она сама прикована к постели, пусть хоть Паулус пользуется свободой. Обстоятельства впрямь складывались из рук вон. Покойный отец Сильвии не мог предвидеть подобной ситуации и в свое время обнес участок низким забором. Мускулистый Паулус перескакивал его шутя и буйствовал повсюду, где только в голову взбредет.

У бабы Майги и без того хлопот полон рот: кастрюли и сковороды, швабра и тряпки, ко всему этому добавилась обязанность выгуливать Паулуса. Карл приобрел для Паулуса ошейник с металлическими шипами и с четырехметровым парусиновым поводком. Баба Майга повздыхала, но деваться было некуда, и стала регулярно выводить Паулуса на прогулку. Поначалу изуверский ошейник наводил на Паулуса ужас: при малейшей попытке метнуться в сторону он стягивался вокруг горла, и острая боль умеряла самоуправство пса. Баба Майга вздохнула с облегчением, ее душевные страдания пошли на убыль, зато пес впал в тяжкое уныние. Он часто лежал перед кроватью больной, положив голову на лапы, и шумно дышал, видимо, жалея о канувших в прошлое временах. За несколько недель у него облысела голова.

Однако Паулус не безродная псина, которую можно было бы вот так просто укротить и заставить смиренно дожидаться старости. Правда, порой казалось, что он становится покладистым и ему самому хочется быть хорошей собакой. Весной он стал степенно разгуливать по саду, словно старый джентльмен, и не рвался за забор к другим собакам, а однажды даже тронул Сильвию до глубины души. С благородным блеском в глазах, держа что-то в зубах, он подошел к сидящей в садовом кресле Сильвии, явно желая передать ей свою ношу. И Паулус в самом деле положил на колени Сильвии обслюнявленного птенца. В его пасти с устрашающими клыками птенец лежал как в мягком гнездышке: как только перья обсохли, птенец улетел. Эту изумительную историю о Паулусе Сильвия рассказала лежачей больной. «Вот видите! — с гордостью воскликнула Ванда Курман, и ее дряблая шея напряглась. — Паулус настоящий джентльмен!» У Ванды Курман появилась причина рассказать о родословной Паулуса, домочадцы услышали о его отце и деде, о прабабке, в основном же больная рассказывала о выдающихся людях, которым принадлежали эти собаки.

Но и спасение птенца не означало перемены в умонастроении Паулуса, ему совсем не хотелось становиться скучным и скромным псом-интеллигентом. Хотя он и продолжал степенно разгуливать по саду и не рвался на улицу сводить счеты с соседскими собаками, у него появилась другая привычка, вызывавшая досаду у домочадцев: в дождливые дни, вернувшись в дом весь в грязи, он заваливался спать в супружескую постель Сильвии и Карла. Баба Майга бранила собаку, махала у нее перед носом газетой, словно отгоняя мух, Паулус оскорблялся, обнажал клыки, но с кровати не слезал. По ночам Сильвия просыпалась от впитавшегося в постельное белье псиного запаха. Выхода не было, пришлось Карлу привинтить к двери спальни крючок. Это приводило Паулуса в ярость: сколько угодно дави лапой на дверную ручку, но в постель не попадешь.