Борис Рохлин - У стен Малапаги

«Что же ты предлагаешь, моралист? Устроить пир?»

«Почему нет, сэр? Вот вы, например, стали не в меру меланхоличны, печальны. Сколько новых морщин. А взор? Угрюмый, недоверчивый. Понимаю, заботы, житейские неустройства, долг суверена. Но развеселитесь, сир! Сорвите! Такой бутон!»

«Мы, любезный, и так с тобой на пиру. В мировом прототипе. На пире Платона во время чумы. О нашем с тобой пире ещё долго будут рассказывать».

«У кого? — Вы сказали. Я с ним не знаком».

«Я тоже. Лично нет. Он давно уже в местах достаточно отдалённых».

«Умер, что ли?»

«Что-то в этом роде. Или переехал».

«Переехал? Куда?»

«Ну, переселился. Мало ли есть мест, которых мы не знаем. И где можно осесть, обосноваться».

«Оно, конечно, но ждут ли нас там?»

«Там всех ждут. Мы не исключение. Нас ждут там такие бутоны!»

«Что вы, как можно? Разве и там тоже?»

«Конечно. Только проще. И навсегда».

«Вы, вероятно, изволите шутить, Ваше Величество?»

«Да, пожалуй. Но с вечностью какие уж шутки».

«Вечность. Придумают же слово. Что оно значит, сир? Извините за невежество».

«Помилуй, ты не один такой. Я тоже не в курсе. Наверно, Большой Беспорядок».

«Как? И там?»

«А ты что думал? Как здесь, так и там. Только без перемирий. Но беспорядок без перемирия — это, дорогой, уже называется иначе».

«И как? Сумдом? Шизо?»

«Боже упаси! Большим Порядком».

«Нет уж, Ваше Величество, я в таком случае предпочитаю подольше здесь побыть. Подзадержаться. Припоздниться. Конечно, чума, а не жизнь — эти военные действия: манёвры, фронты, сражения, побеждённые, победители. Но бывает и передышка. Бивак. Постой. Не всё же дерутся. Случается, и танцуют. Бутон — уверяю вас, сир, важнее вечности. Всё в бутон и упирается».

«Бутон, бутон! Друг мой, отдаю должное твоей заботливости, прозорливости. Но ты забываешь, Юлиана — супруга, мать, царственная особа. Женщина, наконец!»

«Именно поэтому! Жена, женщина, мать! Именно поэтому! Поймёт! Да ещё и как. Оценит. Уверяю вас, сэр!»

«Оценит? Что?»

«Вашу стойкость в несчастьях».

«Как так?»

«Увидит, что вы не сдаётесь».

«А как быть с естественными чувствами? Обида, например, или ревность».

«Поймёт, поймёт! Поймёт, что это не более чем пауза. Вроде обеденного перерыва. Невинная остановка под сенью красоты и чувствительности».

«Да ты, брат, поэт».

«Чувствительность — оно и лучше, сэр. Не всё же походы. Что такое походы? Соблазн. Не более. И стоят дорого.

И без пользы. Сегодня прогремели. Завтра — прокисшее молоко. Труха прелестей. Народы? Зачем мятутся? И племена замышляют. Соблазн. И только».

Мориц задумчиво:

«Сыграл в ящик. Теперь одни жмурики. И музыка. Без неё — ни-ни».

«Знаете, сир, свербит у всех не там, где надо. Оттого и получается не то бойня, не то мадригал. А что такое мадригал? Стихи? Из холодной Италии».

«Да нет, песня. Два голоса. Открывают пасть. Появляется звук другой. Вот тебе и мадригал. Немного, а как красиво звучит, ничего не поделаешь, чужое слово, непонятное. Непонятное всегда красиво».

Морда его собаки. Старый был. Умер. Напоминает, дёргает память. И там всплывают, проясняются, колышутся, надвигаются и тут же исчезают лица, точнее, два. Два женских лица — поверишь тут в переселение душ — один к одному, как у него. Задумчивые, удаляющиеся. Как тихие шаги в полночь. Когда гасят свечи. Когда уходят.

Юлиана. Был мадригал. Помог. Увидеть друг друга. Династические браки не грешат счастьем. Оно — случайность. Случайность выпавшего снега. Или дождя.

«Жизнь. Дыхание, слово, телодвижения, вздохи, воздыхания?»

«Нет, господин, ошибка. Монументальное недоразумение».

«Как так?»

«Всегда на что-то надеешься, Ваше Высочество. Ложась, надеешься уснуть. Уснув, надеешься, что проснёшься».

«Я даю тебе отпущение грехов… хорошо платили… всегда… поцелуй и убей… Красотелые девки…»

«Не ищите соответствий, экселенц. Всё и так сходится. Один к одному. Красотелость надо рвать, пока цветёт. Всё кратко, сир, в этом мире».

«Оно конечно. Жаль рефрена только. Снега былых времён. Где?»

«Главное — не останавливаться, идти дальше. Пусть сами приходят».

«Да и приходят. Только зачем?»

Лицо дворецкого выражает недоумение. Но его несёт, и он продолжает.

«Остановиться, задержаться — тут и полюбите. А это — смерть. Не оценят, не поймут и воспользуются. Да ещё как! Окажетесь униженным и оскорблённым. В лучших чувствах, разумеется. В этом деле, сир, нельзя останавливаться. Тогда есть надежда выжить».