Пауль Низон - Год любви

Итак, я выхожу из метро, я не говорю, на какой станции, я свободен и намерен галантно провести время после обеда. Местность не сравнить с моим кварталом, улицы здесь шире, да и люди другие, а главное, здесь больше света — широкая проезжая часть, много простора; я подхожу к тому месту, где метро выходит на поверхность, вижу, как сверкают на солнце рельсы; потом я сворачиваю на знакомую боковую улицу, на ней совсем нет магазинов, зато есть родильный дом, так гласит вывеска, частное заведение и, вероятно, страшно дорогое. Я оставляю в покое родильный дом и сворачиваю на ближайшем перекрестке налево, на этой улице много зелени, перед очень высокими, очень неприветливыми домами есть даже палисадники, в квартирах живут счастливые дети, я слышу, как они весело смеются. Чирикают птички, слышен легкий напевный гул праздности, секретность гарантирована. Вестибюль в доме Лоранс огромный, как в первоклассном отеле, из него можно попасть на несколько лестниц, среди многих табличек я отыскиваю ту, на которой стоит фамилия Лоранс и нажимаю кнопку, в переговорном устройстве раздается ее голос, я иду к лифту.

Дверь в квартиру Лоранс приоткрыта, добрый день, Лоранс. Я вхожу в просторную комнату с высоким потолком, она слегка затемнена, в ней стоит широкая кровать, есть также стеклянный стол, шкафы в глубине, на столе разного рода изящные безделушки, бокалы, графины, на стенах со вкусом написанные картины, изображающие бабочек, маленькая дверь ведет в такую же маленькую кухню. Сквозь опущенные шторы просачивается послеполуденный свет. На Лоранс длинное, значительно ниже колен платье. Оно ей не идет, она улыбается своей улыбкой полувьетнамки. Все в порядке? — спрашивают улыбка и голос Лоранс, который, как мне кажется, звучит немного по-китайски.

В моих ушах все еще звучат птичий щебет и детские голоса этой тихой улицы, я смотрю, прищурившись, на затененную комнату в предчувствии того, что произойдет, в предчувствии счастья, и думаю при этом, что ни одна душа на всем свете не знает, где я нахожусь, не знаешь и ты, Беат.

В своем платье для прогулки под открытым небом Лоранс выглядит не очень сексапильной, скорее холеной и, должен признать, весьма респектабельной. Сидя рядом друг с другом на широкой, накрытой одеялом с вышитыми на нем крестиками кровати, мы выпиваем по рюмке вина в полумраке затененной комнаты, в открытые окна которой проникает предвечерний гул. Этот гул разрывает сирена «Скорой помощи», и вот уже доносится шум вечера, начинается час «пик».

Мы сидим на кровати, курим, пьем маленькими глотками вино, болтаем. Лоранс взяла сверхвежливый тон хозяйки, голос ее звучит немного в нос, я приписываю это ее восточно-азиатскому отцу и полагаю, что таким образом она производит впечатление непроницаемости, Лоранс-евразийка.

Ты уже не первый раз упоминаешь об этом, говорит Беат, хорошо, она евразийка, ну и что из того? Да будь она хоть готтентоткой, мне-то какое дело?

Она носит трусики и бюстгальтер от ДИОРА, говорю я. Хочешь, дам тебе ее адрес?

Ты расист, строишь из себя барина, и, кроме всего прочего, ты еще и хвастун, говорит Беат, лицо у него более чем брюзгливое, под маской брюзги он скрывает свой вуайеризм.

Беат, говорю я, ты просто ревнив, потому что не осмеливаешься заглядывать в такие дома. Ты считаешь это vieux jeu и bourgeois, старомодным буржуазным развлечением, идеологически отсталым, фашистским, но, вероятно, ты просто боишься заразиться, ты ведь у нас супергигиенист? И потом, плевать я хотел на твои советы, я прекрасно обхожусь и без твоей кассирши. Подцепить кассиршу, водить ее по ресторанам, чтобы потом затащить в постель и держать при себе ради постели — все это представляется мне сплошной ложью. Мне пришлось бы изображать чувства, которых у меня нет, и при этом постоянно думать, что походами в рестораны и в кино я просто ее покупаю. В то время как с какой-нибудь Лоранс я и не заикаюсь о любви, любовью я с ней занимаюсь, что не мешает мне испытывать самые разные чувства. К тому же, занимаясь продажной любовью, если все делается с толком, я воспринимаю это как подарок, как нечто бесценное. Да здравствует Франция и да здравствует бывший Индокитай, да здравствует их великая культура, ибо только высокой культурой можно объяснить столько знания и такта, как у них. Теперь ты понимаешь, почему я с удовольствием отказался бы от всех благородных ценностей культуры, включая литературу, изобразительное искусство и интеллектуализм, почему я плевать хотел на все это? Культуру нужно поддерживать в повседневной жизни, например в борделе, иначе грош ей цена, говорю я Беату.