Пауль Низон - Год любви

Глаза у нее были какие-то кошачьи, подозрительные и влажные, таких я никогда раньше не видел, и от нее сильно пахло пудрой и духами или, точнее, смесью пудры, духов и эротики. Широкий рот, полные, влажные губы вкупе с такими же влажно мерцающими слипшимися кошачьими глазами и, этот странный запах придавали ее лицу выражение неотразимой сексуальной притягательности. Она сидела, лениво погрузившись в себя, с отсутствующим видом, бездумно, с нами было только ее тело, казалось, в жизни она вообще обходится без всяких там мыслей, довольствуясь только своей плотью.

Должно быть, на маму она произвела точно такое же впечатление, я заметил это по ее неодобрительной, более чем сдержанной реакции; но Колетту, похоже, это нисколечко не смущало, она почти не поднимала на маму глаз и говорила тихим, сонным голосом себе под нос. Она получила свою комнату, свое место в нашей квартире, в нашей повседневной жизни, в нашем пансионе, мы тогда зависели от жильцов, времена были далеко не благоприятные.

Прошло совсем немного времени, и господин Куммер завел разговор о новенькой, и из его тирад на лестничной клетке, произнесенных сдавленным голосом и оснащенных массой совершенно ненужных общих мест, я узнал, что он тоже интересуется своей новой соседкой. Герхард Куммер был явно взволнован, она возбуждала его, он особенно напирал на то обстоятельство, что она ведет слишком активную половую жизнь. Я знал, что у нее есть друг, крепкий, даже жестокий, на вид хвастливый парень лет тридцати; но Куммер утверждал, что любовными услугами Колетты пользовалось еще немало людей. Я был озадачен не столько самим фактом, сколько тем, откуда все это Куммеру известно. Каким образом он все это узнал, думал я, и после нескольких попыток уйти от ответа ему все же пришлось признаться, что он был очевидцем ее похождений. Очевидцем? У него такая привычка — забираться на кромку крыши перед окном Колетты, когда к ней, приходят посетители, и подсматривать. Мой интерес к этому пансионеру и детективу сразу возрос. А я-то считал его провинциалом и тихоней! Когда мы сошлись поближе, я узнал, что по ночам он гуляет по крышам, что, возможно, он сексуально озабоченный, но в любом случае любопытный молодой человек, вуайерист, делал он это преднамеренно, с умыслом, и в то же время неосознанно, ибо, как потом выяснилось, был лунатиком. Однажды вечером или ночью соседи обнаружили его слоняющимся по крышам и оповестили полицию. Последовал разговор с мамой, вызвали его родственников, посоветовались, и вскоре он от нас съехал. Одновременно он отказался от своей работы корректора, просто бросил ее, а мне сказал, что собирается поступить на вечерние курсы, денег он накопил достаточно, и тогда кое-кто узнает, что тот самый Герхард Куммер получил диплом учителя начальной школы и даже женился. И в самом деле, потом его можно было увидеть под ручку с женой, респектабельная молодая пара, которая чинно возвращается домой после концерта или доклада, но все это было позже, мы, во всяком случае, потеряли его из вида.

А Колетта осталась. Я был гимназистом и в общении с женщинами был еще неопытен, но эта чувственная особа прямо-таки околдовала меня, я просто с ума сходил по ней. Чтобы быть поближе к ней, я придумывал все новые и новые поводы, и в конце концов между нами возникло некоторое доверие, скорее наигранные, чем настоящие приятельские отношения, за которыми таилась тревожная напряженность, во всяком случае, с моей стороны. Эти отношения позволяли мне не просто останавливаться в дверях ее комнаты, когда я звал ее к столу или к телефону, но и входить к ней. Однажды вечером я под каким-то предлогом зашел в ее комнату, Колетта была в неглиже, она как раз занималась своим телом, и я сразу почувствовал, что она настроена мягче, податливее по отношению ко мне, чем обычно, должно быть, ее бросил или обидел друг. Мы постояли некоторое время, я в смущении, она потому, что мое присутствие мешало ей ухаживать за своим телом, мешало ложиться в постель. Я собрал все свое мужество, ведь я был моложе ее и неопытнее, вот почему она до сих пор легко держала меня на дистанции, но в тот вечер она казалась другой, мягкой, нуждающейся в поддержке. Она, правда, уклонялась от моих приставаний, но уклонялась так, что еще больше распаляла меня. После неуклюжей попытки обнять ее я стал гоняться за ней вокруг стола и по комнате, пока наконец мы не рухнули вместе на кровать —»не помню, по моей инициативе или по ее — и я не растянулся на ней во всю длину. Вся обмякшая, казалось, созданная для этой постели и ни для чего другого, пахнущая пудрой и сексом, всеми порами своего тела посылающая тысячи призывных сигналов моему мужскому естеству, податливая в этот момент Колетта лежала подо мной, я прижимался к ней, целовал ее лицо, гладил волосы, лицо мое налилось краской, я, должно быть, страшно сопел, но тянулось это слишком долго, дело не двигалось с места, Колетта мне не помогала, и мы в конце концов устали. Она обеими руками взяла мою голову, погладила меня по лицу, как гладят ребенка, а не мужчину, и с материнским вздохом отодвинула меня в сторону. Тем самым я упустил свой единственный шанс и никогда больше не был с ней так близок. Даже когда при случае я пытался обнять ее, она мягко, но решительно отстраняла меня, возвращая в царство детей и мальчишек.