Пауль Низон - Год любви

Ожидание, например, в метро, вместе с другими на хрупкой, узкой и длинной скамейке. Отсюда, с этой скамейки, тоннель подземки кажется просторным, а сводчатый потолок плоским; он сверкает кафелем, точно перевернутая ванна. Сидишь, как на берегу высохшего русла, но вот оно наполняется шумом и грохотом, кажется, будто поток воды прорвал плотину, это из черной горловины выныривает и въезжает на станцию поезд; сверкая ярко освещенными окнами, он останавливается у сводчатой стены с огромными рекламными щитами. Когда после короткой остановки и гудков, предупреждающих, что двери автоматически закрываются, поезд отходит, опять остается просторный пустой зал, перевернутая ванна, русло оголяется до самых рельс, напоминая шахту. И снова ожидание, вместе с другими, с теми, что спят на скамейках, с клошарами, отсыпающимися с похмелья, торопиться им некуда, у них целая вечность свободного времени.

На фоне сверкающих стен люди на другом берегу кажутся необыкновенно изысканными, доселе невиданными, среди них много цветных, африканцев, азиатов, карибов, французов из заморских колоний; совсем старых, вынужденных жить на невероятно малое пособие, и совсем молодых, студентов, туристов; один из них, без обуви, ноги, обмотаны каким-то тряпьем, бегает все время то туда, то сюда и незаметно, но так, чтобы на него обратили внимание, пристраивается то к автоматам, продающим жевательную резинку или орешки, то снова к группе туристов. И все они — товарищи, собравшиеся вместе на том берегу, их объединяет ожидание в этом красиво иллюминированном подземном мире, они ждут, чтобы вместе отправиться в маленькое путешествие на край короткой ночи, которая где-нибудь в другом месте города опять превращается в день. Они возвращаются в день, удивленно раскрыв глаза, выныривают на какой-нибудь авеню, на каком-нибудь бульваре, бурлящем дневной жизнью или вымершем, на улице в каменном обрамлении высоких домов. Поездка вслепую и выныривание с широко раскрытыми глазами. Иногда, после мучительных и бесплодных попыток что-нибудь написать, когда я наконец выбираюсь из дома и, миновав контроль, спускаюсь по лестнице к своей линии метро, в ярко освещенном тоннеле при виде ожидающих меня вдруг охватывает такое умиление, что слезы наворачиваются на глаза, не пойму отчего, с какой стати? Не оттого ли, что я оказываюсь среди людей и чувствую, что люблю их, всех без исключения? Или просто оттого, что кто-то присутствует здесь и я тоже присутствую, хотя дома, в моем одиночном заключении, я отсутствовал, а теперь вот присутствую, готовый к тому, чтобы меня куда-то везли.

Я люблю метро. Пройти по улице до ближайшей станции для меня всегда попытка убежать, и уже когда я спускаюсь по лестнице, навстречу теплому затхлому воздушному потоку, который налетает и давит так, что приходится крепче упираться ногами в пол и придерживать разлетающиеся полы плаща, когда я спускаюсь мимо поднимающихся наверх, к дневному свету, незнакомых людей, с которыми мне хочется поздороваться, и я незаметно здороваюсь с ними, тогда на душе у меня всякий раз становится легче и веселее.

Внизу меня всегда охватывает это чувство солидарности, потому что когда я иду вместе со всеми, бегу вместе со всеми, я могу полностью отвлечься, освободиться от себя. Еще острее, чем на станциях, это чувство дает о себе знать в длинных, гулких переходах, ведущих от одной линии к другой. Здесь прохладно, стены голые, и я втискиваюсь в эти напирающие группы, толпы, армии людей и вижу только ноги, мелькающие передо мной ноги, в брюках, в чулках, в самой разной обуви, на высоких каблуках, на шпильках, в холщовых туфлях на веревочной подошве, в кроссовках, в сапогах. Лес ног, скрещение ног. Иногда в этих подземных переходах слышны звуки, обрывки мелодий, их издают музыканты, они кладут перед собой тарелку или футляр для скрипки или еще что-нибудь, просто клочок бумаги, взывая таким образом к милосердию прохожих. Некоторых из них я знаю. Вот уже почти совсем увядший старик, он незаметен, как тайнопись, что сама по себе растворяется и исчезает, он не владеет ни одним инструментом и проигрывает на граммофоне старые пластинки. Всегда есть аккордеонисты, нередко попадаются молодые люди, с серьезным видом играющие с листа на скрипке или на флейте Вивальди или другого старого мастера. Но больше всего я люблю саксофонистов, выдувающих из блестящих хоботков джазовые мелодии, все это долго преследует тебя в длинных переходах, звуки, обрывки звуков, заблудившиеся души звуков. Иногда одновременно слышишь бормочущие звуки такого трубача и переборы аккордеониста, наигрывающего мюзет.