Пауль Низон - Год любви

Застенчивость Сандро выражалась в его походке. Когда я шел с ним по улице, у меня было такое ощущение, будто он балансировал на краю пропасти. Он редко рассказывал о войне, но я знал, что в качестве бортрадиста он участвовал в воздушных налетах на Лондон, а потом, когда из-за нехватки горючего вылеты пришлось сократить, а часть летчиков отправить в пехоту, воевал под Монте-Кассино и выжил в этой кровопролитной битве. Он рассказывал мне о солдатах, которые высовывали ногу из окопа и часами держали ее задранной вверх в надежде на ранение или на то, что ее вообще оторвет и они из этого ада попадут в госпиталь. Рассказывал он и о том, как они избавились от одного чересчур настырного офицера. Этот офицер, придиравшийся к солдатам по всякому мыслимому и немыслимому поводу, имел обыкновение проверять по ночам посты без предварительного оповещения, тайком, надеясь поймать часовых на каком-нибудь нарушении устава; не долго думая они просто застрелили его, крикнув «кто идет?», они выстрелили все вместе, позже так и не удалось выяснить, чья пуля его убила, он был просто изрешечен пулями. Сандро дезертировал из-под Монте-Кассино, дрейфовал в бочке по морю, пробирался тайком через оккупированную Верхнюю Италию, а потом через Германию. И до конца войны просидел в погребе своей матери в маленьком баден-вюртембергском городке.

Он считался человеком немного скрытным. О нем с похвалой отозвались два видных французских критика, их отзывы время от времени он доставал из бумажника и держал в руке, как держат молитвенник. Почему он так привязан к Парижу, спрашивал я себя, он ведь нигде не выставляется. С Сандро у меня не было тесных дружеских отношений, война причинила слишком большой вред его личности, но он производил на меня впечатление. Мне он представлялся в образе паука, который притаился в своей паутине, но ждет не жертв, а доказательств. Доказательств, которые бы еще больше утвердили его в пессимистическом мироощущении. Он собирал их, словно речь шла о доказательствах, необходимых для обращения в другую веру. Он рассказывал о пожилой супружеской паре, за которой он долгое время наблюдал из окна одного из своих знакомых. Его любопытство возбудило то, что к чаепитию старики готовились, как к священнодействию. В свой полевой бинокль он разглядел нечто такое, что вполне подошло бы для музея нелепостей: старики садились чаевничать не за стол, а у постели обнаженной куклы в человеческий рост, с ярко раскрашенным лицом и гениталиями, они пили свой чай, демонстрируя изысканнейшие манеры, пили, правда, не на самом экспонате, а сидя у его ног и головы. В Париже Сандро приходилось нелегко, не верилось, что ему удастся утвердить себя. Да и отношение его спутницы к нему было уже не таким восторженным, ее пропагандистское усердие явно ослабело.

В последние годы жизни Сандро выработал своеобразную стратегию успеха. Он начал писать портреты, и все говорило о том, что у него появилась своя клиентура, прежде всего в Германии. Он купил автомобиль и часто ездил в окрестности Штутгарта, где состоятельные заказчики платили немалые деньги за портрет кисти Сандро Тьеме. Но в одну из своих поездок по зимним дорогам Франции он попал в автокатастрофу. На обледеневшем повороте он потерял управление и врезался в дерево. Сигнал заклинило, и он долго издавал жуткий звук, тревожа зимнюю ночь, а мертвый Сандро лежал в снегу, внешне целый и невредимый.

Почему он отправился в Париж? Он явно мечтал о том, чтобы стать художником и найти здесь свое счастье. Он ценил Пикассо и, видимо, хотел пойти по его следам. Но Пикассо в Париже уже не было, Пикассо был на Олимпе, а встретивший Сандро Париж был цитаделью Вольса, Фотрье, Сулажа, Дюбюффе, Матье, последователей Ива Клейна; здесь уже не было ничего, что могло бы принять Сандро в свои ряды, вдохновить, зарядить энергией. У него не было друга, только пара приятелей; он знал одного торговца произведениями искусства, владельца галереи на улице Сены, у него в случае нужды он мог подзанять немного денег. Чем был для него этот город? Он был до смерти влюблен в него, хотя и не говорил об этом; он любил убежище, которое ему, как и любому другому, предоставлял этот город вкупе с неограниченной, временами пугающей свободой.

Должно быть, он любил невидимую, но вездесущую Вавилонскую башню, воплощением которой был этот город. Он, видимо, поклялся хранить верность этой башне и тайком помогал вместе со всеми возводить ее; фундамент башни терялся в непроницаемой глубине веков, а вершина смутно темнела в столь же непроницаемом будущем, он сидел на одном из бесчисленных карнизов и корчил рожи каменным стенам, слушал шепот и шум работающих, голоса из давно прошедших столетий сливались с рокотом пророчеств о грядущем и звоном того, что создавалось в данный момент; казалось, гудит пчелиный улей или шелестят крылья невидимых птичьих стай, журчат реки, шуршит оседающая пыль, сваливаемый мусор; он слышал гул труда, похотливые крики безумия, слышал ржание лошадей и шаги призраков, дыхание призраков.