Алексей Ручий - Песни-Танцы

— Как жизнь?..

Дежурный вопрос, куда без него? Только есть ли жизнь?..

— Потихоньку. А у тебя?

— Аналогично.

Что еще сказать? Пожалуй, нечего. Описание многогранности человеческого существования сводится к набору из нескольких избитых фраз.

— Куда пойдем?

— Давай прогуляемся пока. А потом, может, зайдем куда-нибудь — посидеть…

— Хорошо.

Мы идем от метро, переходим Невский проспект. Кругом толчея, обычная для этого места. Мне хочется поскорее исчезнуть отсюда, Олег со мной солидарен. Сворачиваем на Пушкинскую.

В сквере возле памятника великому поэту, в честь которого названа улица, на скамейках сидят бабушки с внуками и тут же распивают портвейн местные алкаши. На этом в принципе и заканчивается многообразие городской жизни. Мы идем дальше.

За Пушкинской — Коломенская улица, идем по ней.

— Как твоя офисная жизнь? — спрашивает меня Олег.

— «Офис» и «Жизнь» — взаимоисключающие понятия. Надеюсь, ты понимаешь…

— Ага. Маешься?

— Как и все.

Сам Олег пытается заниматься наукой, насколько это вообще возможно в нашей, в общем-то, безразличной ко всему, кроме денег, стране. Честно говоря, я не знаю, что он там делает в своем институте, в котором имеет ставку, и не пытаюсь вникать, но мне почему-то кажется, что в существующих условиях это немногим интересней того, чем я занимаюсь в своем офисе. К сожалению, мы живем в эпоху разочарований, а не великих открытий.

Что-то подобное я излагаю Олегу. Он слушает и кивает.

— В общих чертах ты, наверное, прав. Но с деталями я не согласен…

Не хочу спорить. Спор — вообще бессмысленная штука, особенно когда оба спорщика на мели.

— Куда мы идем?

— Куда глаза глядят.

На Разъезжей мы сворачиваем в сторону центра. Проходим несколько кварталов, начинается Петербург Достоевского. Даже в двадцать первом веке этот район сохранил в себе дух и колорит эпохи, запечатленной в произведениях великого писателя, свидетелем которой он был. Дворы-колодцы, перенаселенные коммунальные квартиры, полные сумасшедших старух, иногородних студентов, алкоголиков и мигрантов. Лишь первые этажи зданий заняты магазинами и офисами. В моем сознании этот район упорно ассоциируется с самоубийством.

Сворачиваем в переулок, проходим мимо нескольких облупившихся зданий и полуразрушенной будки. Прямо по курсу нечто среднее между столовой, кафе и рюмочной, вобравшее в себя, пожалуй, худшие черты каждого из этих заведений. Олег предлагает зайти, я не отказываюсь.

Внутри то же, что и снаружи, заведение целиком и полностью вписывается в атмосферу Петербурга униженных и оскорбленных. Приятно ощущать, что твои ожидания совпали с реальностью. За столиками расположились колоритные личности, покрытые незримым налетом чего-то преступного. Это могут быть с равным успехом воры-карманники или же профессора одного из близлежащих институтов.

Меню заведения не отличается изысканностью, но от него ее и не ждут, надо полагать. По крайней мере, я не разочарован, Олег тоже. Берем себе по тарелке макарон с сыром и овощной салат. Я киваю в сторону алкогольного меню, Олег морщится:

— Что-то я не хочу пить.

— Завязал, что ли?

— Вроде того. Надоело.

Его можно понять. Алкоголь — такая же привычка, как и каждодневная скучная работа, а после определенной черты — он может стать еще более скучной работой, чем та, к которой мы привыкли. Мы ищем в нем забвения, а он делает дыры в нас. Поэтому иногда просто необходимы паузы.

— Тогда предлагаю сок.

— Поддерживаю!

Берем по стакану яблочного сока, садимся за свободный столик у окна. По соседству выпивают местные завсегдатаи, как я себе их представляю. Мужчины с потемневшими лицами, неопределенного возраста неопрятные женщины. Все — с залегшими под глазами тенями. Испытавшие разочарование. Много-много лет назад. И уже навсегда.

— Чего это ты решил завязать?

— Алкоголь в последнее время не приносит мне радости, а без нее — зачем он нужен?

— Да уж. В последнее время вообще ничто не приносит радости.

— Радость — последняя искра детства…

Я делаю глоток сока.

— Значит, детство закончилось?

— Я бы сказал так: оно умерло.

— Детство умерло, да здравствует детство! — провозглашаю я тост, мы стукаемся стаканами с соком.

За соседними столиками звучат свои тосты, там пьют за что-то более метафизическое. Пожалуй, детство этих людей не умерло, оно забилось в какой-то темный паутинный угол, и теперь они пытаются его там заспиртовать.

— Может, мы умерли вместе с детством? — спрашиваю я.

— Да почти наверняка. Только эти, — Олег кивает на людей вокруг, — все еще живы. Они как зомби.

— Они и есть зомби, судя по их виду.

— Тем более.

В чем нельзя разочароваться — так это в том, от чего ты ничего и не ждал, на что не возлагал никаких надежд… в смерти, например.

— Как считаешь, в чем призвание человека?

— Это сложный вопрос…

— Любой вопрос сложный.

— Наверное, делать то, что тебе нравится, жить так, как хочешь…

— У тебя это получается?

Олег изгибает бровь.

— Частично.

— Вот у меня совсем не получается. Хотя года два назад я был бы рад и тому, что имею… Выходит, я не нашел своего призвания?

— Не знаю. Может, так, а может, и не так. Ты бы не заморачивался сильно…

— Я и не заморачиваюсь, просто констатирую факт. Все мы хотим быть теми, кем никогда не станем, а становимся по итогу теми, кем не хотели бы быть ни при каких раскладах…

— И?..

— …и привыкаем к этому. В конечном счете, даже роли последних неудачников или мерзавцев начинают нам нравиться. За неимением лучшего, конечно.

Чем больше слов — тем меньше смысла. Что говорить, когда жизнь катится в пропасть, а ты и рад этому? Я замолкаю.

Мы молча поглощаем макароны с засохшим на них сыром. И макароны, и сыр почти безвкусны. Возможно, это даже к лучшему. Особенно, если учесть, где их готовили.

За соседним столиком происходит какое-то движение, затем со стола грохает посуда — кажется, тарелка, раздается звон, и куча осколков разлетается по покрытому керамической плиткой полу. Слышится ругань, хриплые утробные голоса жителей подземелья.

Женщина за прилавком, которая продала нам макароны и которая тут за администратора и официанта одновременно, прикрикивает:

— Будете бить посуду, вышвырну на улицу!

В ответ ей звучит заискивающий голос:

— Мариночка, прости. Мы сейчас все уберем.

После этого из-за стола выползает сухонький мужичок и нетвердой походкой движется к прилавку. Там его уже ждут метла и совок, которые тянет женщина по имени Марина. Тихо матерясь, мужичок убирает осколки. Кажется, на всех остальных посетителей заведения эта картина не производит ровным счетом никакого впечатления.