Алексей Ручий - Песни-Танцы

Через пять минут проводники стали предупреждать оставшихся на платформе пассажиров об отправлении и просить их пройти в вагон. Я в последний раз окинул взором вокзал и выполнил эту просьбу.

Соседнее место за время моего отсутствия заняли: теперь там сидел упитанный парень лет двадцати пяти. Видя, какие усилия ему приходится предпринимать, пропуская меня к окну, я сразу предложил поменяться, потому как все равно собирался периодически ходить в тамбур курить. Он с радостью принял мое предложение и пересел к окну.

Откинувшись в кресле, я достал из сумки аудиоплеер. Вставил наушники в уши и нажал на кнопку воспроизведения. Заиграла композиция Depeche Mode «Nothing’s Impossible». Ничего невозможного. Все в наших руках — покинуть круг или остаться в нем. Поезд в этот момент тронулся.

Поплыл мимо вокзал, затем депо, подъездные пути, промышленные зоны и ТЭЦ. Вдалеке смотрели в ночь желтые глаза многоэтажек. Провожали взглядами мой уходящий в сторону юга состав. Я не прощался с ними, совсем скоро мне предстояло вернуться. Я покидал их на время, разрывал круг привычности, зная, что все равно должен буду оказаться в нем вновь.

Поезд слегка покачивало, когда на очередной стрелке он переходил с одной ветки на другую. За окном мелькали синие сигнальные огоньки железной дороги, проносились будки регулировщиков. Город с его высотными домами и дымящимися трубами остался позади; поезд, мерно набирая скорость, шел по спящим предместьям.

Я слушал музыку, откинувшись в кресле. Тело после долгого напряженного дня слегка ломило от усталости, это было, в общем-то, приятное чувство. Мой сосед уже успел задремать, его голова безвольно откинулась на спинке кресла в сторону окна. По его лицу скакали полосы света от магистральных фонарей, проникавшие в вагон снаружи.

Через полчаса пути по вагону прошла проводница, еще раз проверив билеты. Мой разбуженный сосед предъявил свой и тут же провалился обратно в сон. Я поставил плеер на паузу и решил сходить в тамбур — перекурить.

В тамбуре кроме меня курили еще два человека. У обоих в руках были бутылки с пивом. Один рассказывал другому какую-то историю. Я прикурил от зажигалки и отвернулся от них к окну.

За мутным поцарапанным стеклом мелькали деревья и телеграфные столбы. Проносились маленькие спящие деревушки. Блестели темной водой ручьи и канавы, разбухшие от паводка. Я снова порадовался, что на улице весна. Время пробуждения. Время освобождения от оков холода и ледяной корки всепоглощающей тоски.

Поезд летел вдаль, сминая пространство; летело время, убивая секунды, минуты, часы. Мертвые, они падали в темноту за стеклом и там находили покой. Я мчался дальше…

— …Ладно, я пошел.

— Ну, бывай, — услышал я за спиной, затем хлопнула дверь вагона.

Я обернулся. Один из двух собеседников ушел в вагон, видимо, спать, другой курил теперь в одиночестве, по-прежнему сжимая бутылку пива в руке. Заметив, что я обернулся, он выдохнул дым и сказал:

— Хорошая сегодня ночь, не правда ли?

Я пожал плечами. Ночь действительно была хороша. Особенно, если ты ехал из обыденности в неизвестность.

— В Москву? — задал он следующий вопрос.

— Да, — коротко ответил я.

— Понятно. И чего вы все там забыли?..

Вопрос этот, как я понял, предназначался не мне конкретно, а был обращен неограниченному кругу неизвестных оппонентов, поэтому я пропустил его мимо ушей. Мало ли кто и зачем ехал?..

— У меня лично там друзья, — ответил я. — Повидаться еду. Сам разве не туда путь держишь?

— Не-а. Сам я держу путь в славный город Тверь, все мои друзья там.

— Ясно. Не нравится Москва?

— А чего в ней может нравиться? Не то Вавилон, не то Содом… Бездушный город.

— А Питер?

— И Питер по-своему тоже. Но в Питере все немного по-другому.

— А по-моему, везде все одно. Замкнутый круг.

— Это да.

Я затянулся напоследок и выкинул окурок в пепельницу, закрепленную на двери вагона.

— Меня Ильей зовут, — представился мой собеседник и протянул руку.

Я ответил рукопожатием и назвал свое имя.

— Будем знакомы, — произнес Илья, — пива хочешь?

— Не откажусь.

— Тогда я сейчас, — и он исчез в вагоне, предварительно отправив щелчком окурок в пепельницу.

Я снова повернулся к окну, мы проезжали какой-то поселок, в темноте слабо мерцали фонари, освещая контуры домов и сараев. На разбитой дороге блестели лужи, отражая огни проходящего поезда.

Хлопнула дверь за спиной, вернулся мой новый знакомый Илья. Я проводил взглядом исчезающий во тьме поселок, который мы только что проскочили, и повернулся к окну спиной.

— На, держи, — Илья протянул мне бутылку пива.

— Благодарю.

— Не за что. У меня еще много, — он улыбнулся.

— Основательно собрался…

— Не то слово. Сам не понимаю, зачем столько взял. Словно околдовали меня… Да в натуре околдовали! Я в эти магазины когда захожу, всегда кучу всего ненужного покупаю. Лучше б их вообще не было, этих магазинов, а то после них — лишь ветер по карманам…

— Ага.

— Ты кем работаешь?

— Менеджером по продажам. Так что понимаю, о чем ты, — я открыл подаренную бутылку пива зажигалкой.

— Понятно. Да, уж кому я тут буду про эту кухню рассказывать…

— Еще бы.

Илья достал сигарету.

— А я музыкант, — он повертел сигарету в руках, не торопясь прикуривать.

— Нормально. На чем играешь?

— На всем. Духовые, ударные, гитара…

— Неплохо!.. — я улыбнулся и глотнул пива.

— Давай сыграю.

— На чем?

— Сейчас увидишь.

Илья убрал сигарету за ухо, порылся в карманах своей куртки и извлек на свет губную гармонику в деревянном футляре. Открыл футляр. Гармоника была длинная с двумя рядами духовых отверстий. Ее полированные поверхности приятно блестели в свете тамбурного светильника.

— Вдарим по блюзу? — спросил меня Илья и, не дожидаясь ответа, заиграл.

Тамбур заполнила тягучая мелодия далекой незнакомой страны, оживляя в сознании картины тростниковых зарослей по берегам большой реки, несущей свои воды с севера на юг. Это была музыка негров с плантаций и одиноких странников, путешествующих по стране в вагонах товарных поездов. И вместе с тем это была музыка родной мерзлоты, ссутулившихся в темноте деревень, прячущихся в перелесках погостов, музыка ветра и талой воды. Завороженно я слушал эту фантасмагорическую мелодию, дышавшую иной жизнью, ловил ноздрями запах угля, которым пропах вагон и который неизменно ассоциировался с железной дорогой. Я был другим, человеком за пределами круга, по которому привык бегать изо дня в день, словно белка в колесе, и эта мелодия тоже была другой, из-за пределов круга, незнакомой и волнующей.

Илья играл, и время переставало существовать. Пространство сминалось и казалось миниатюрным, хилым и беспомощным под напором звука, льющегося из губной гармоники. Губная гармоника была медиатором, проводником в мир иных чувств и ощущений, она открывала такие бесконечные дали, которые невозможно было даже представить.