Алексей Ручий - Песни-Танцы

— Правда, что «Камчатку» закроют? — спрашиваю Олега.

— Это как пить дать. Они на это место давно глаз положили…

Я не уточняю у Олега, кто скрывается под этим таинственным определением «они», впрочем, все и так понятно.

Наконец мы на месте. Предварительно посещаем продуктовый универсам, который расположился на первом этаже общежития, берем там пива и только потом шествуем во двор. Стены здания по пути нашего следования исписаны характерными надписями: «Цой жив!», «Кино», строчками из песен.

Мы располагаемся на бетонном возвышении в дальнем конце небольшого общежитского двора. Прямо перед нами метрах в десяти вход в кочегарку, рядом с ним — барельеф с профилем Цоя. Олег открывает пиво, я следую его примеру. Молча делаем по глотку.

— Как-то тут тоскливо стало, — говорит Олег, — раньше совсем другое дело было. День и ночь компания: панки, рокеры всякие, гитара, песни… в любое время года.

— Все меняется. И не всегда в лучшую сторону, — я киваю на громадину бизнес-центра, примыкающую к общежитию, она выстроена тут несколько лет назад.

На одной из стен общежития нарисован стилизованный портрет Земфиры: с одной стороны это известная башкирская певица, с другой — Виктор Цой. Все меняется — даже Цой, такая мысль посещает меня при взгляде на это творение. Мы не в силах противостоять переменам, которых так требуют наши сердца.

— Что будешь делать, когда уедешь? — спрашивает Олег.

Если бы я знал…

— Там видно будет, — отвечаю, — вернуться к старым баранам можно всегда.

На самом деле никакого возврата не будет, он невозможен в принципе. С каждой секундой, с каждым прожитым днем мы становимся другими, мир — тоже, куда мы вернемся тогда?

Пока мы молчим и тянем свое пиво, во дворе появляется компания из трех неформалов; переговариваясь, они подходят к барельефу, останавливаются. Один из них достает сигареты, несколько штук кладет на выступ под барельефом — Цою, затем раздает по сигарете своим товарищам. Они закуривают. Мы наблюдаем за этим ритуалом, по-прежнему молчим. В руках у неформалов появляются пластиковые стаканчики и бутылка дешевого вина.

— Не зарастает народная тропа… — размышляет вслух Олег.

— Людям нужны такие места, нужны все эти легенды.

— Ага.

— Только что они будут делать, когда их легенду сотрет другая легенда под названием бизнес?..

Мы смотрим на бизнес-центр, нависающий над общежитием. Мы еще помним те времена, когда его здесь не было.

— Придумают новую, наверное, — вполне логично заключает Олег.

В принципе он прав. Любая сказка, пусть даже самая неправдоподобная, лучше реальности, в которой у тебя нет никаких перспектив. Поэтому большинство любит легенды, верит им и поддерживает изо всех сил. Взглянуть правде в глаза для них — хуже казни.

Внезапно начинается снег. Крупные и частые хлопья падают с неба, кружась, и ложатся на наши головы и плечи, устилают землю под ногами. Это февраль, и до весны еще далеко. Как и до тех времен, когда мы наконец найдем свой единственно верный путь сквозь сгустившуюся вокруг тьму.

— Мне вот предлагают бизнесом заняться, — говорит Олег, — задвинуть науку и двигать дела.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Ничего не думаю. Все это пока слишком неопределенно.

Неопределенность в нашей жизни — пожалуй, единственная достаточно определенная и постоянная вещь.

Снег падает, покрывает город белой пленкой; он уже не способен сделать мир чище, но, по крайней мере, может скрыть на время его грязь.

— Пиво кончается, — говорит Олег.

— Ага.

Ситуацию можно трактовать по-разному: с одной стороны — пиво заканчивается, а значит, можно взять еще, с другой — надоело это все, в том числе и пиво. Я думаю, что лучше мне поехать домой.

Олег молчит, ждет, что скажу я. Мне сказать нечего.

— Наверное, пора идти…

— Уже?

— Почему нет?..

— Пива еще возьмем?

— Не знаю.

О чем-то громко разговаривают неформалы, обрывки их фраз долетают до места нашей стоянки; падает снег, укрывая небольшой общежитский двор; огромное серое небо нависает бременем человеческих грехов над продрогшим миром. Мы снимаемся с места, идем прочь, мимо барельефа, мимо неформалов, мимо исписанных стен… Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать…[2]

Останавливаемся возле универсама. Олег считает деньги.

— Ты пиво будешь?

— Пожалуй, я — пас…

— Как знаешь. Я возьму…

— Только пойдем к метро.

— Не вопрос.

Олег исчезает в универсаме, я стою и ловлю снежинки ладонью. Они падают и плавятся на розовой коже, от ладони идет пар. Неужели зима будет вечной?..

Возвращается Олег, у него в руках бутылка пива. Он просит у меня зажигалку — открыть пиво. Я протягиваю ему, смотрю, как он подцепляет пробку ребром зажигалки. Пробка взлетает вверх, делает в воздухе кувырок и падает в поземку. Я принимаю зажигалку обратно из рук Олега, ищу в карманах сигареты. Медленно мы идем в сторону станции метро «Спортивная».

Под натиском снегопада город как-то сник. Все эти громады бизнес-центров, торговых центров и просто центров (непонятно чего) не кажутся такими уж огромными в этом белом мареве; наоборот, они теряют в размерах, съеживаются перед стихией, помня, что они здесь — временные явления, тогда как она — на все времена.

Мы подходим к метро, пройдя сначала по узкой улице, по обе стороны которой возвышаются старинные дома, потом через небольшой сквер с церковью. Через дорогу Дворец спорта «Юбилейный» — тоже карлик в непрекращающемся снегопаде. Останавливаемся — Олегу надо допить пиво.

— Ну, ты там совсем не пропадай, — говорит он, — выходи на связь…

— Непременно…

Я еще не решил, насколько сильно следует рвать с прошлым. Может, я вернусь через месяц изгнания, поняв, что побег — не выход. А может, не вернусь никогда. Я не знаю, надо ли стирать линии рисунка прошлой судьбы, пытаясь нарисовать судьбу новую.

Мимо нас проносятся автомобили, в сторону моста через Неву грохочут трамваи. Где-то в белизне снегопада угадываются очертания стадиона. Я пытаюсь запомнить этот город, зафиксировать в памяти, чтобы потом — по прошествии какого-то времени — стереть его из нее насовсем.

— Не жалеешь? — спрашивает Олег.

— О чем?

— Ну… — он делает паузу, определенно зная, что я понял его как нельзя лучше.

— Вряд ли. Жалеть тут не о чем на самом деле.

Он молчит, допивает свое пиво. Я курю сигарету, смотрю, как город становится все белее и белее — снег ложится на крыши, оконные карнизы, провода.

Потом мы идем в метро. Спускаемся в подземный переход и из него попадаем на станцию подземки. Покупаем жетоны, проходим через турникеты и становимся на эскалатор. Эскалатор уносит нас вниз — в подземное сердце города, бьющееся на почтительной глубине. Петербургский метрополитен — самый глубокий в мире. Наверное, отсюда ближе всего до ада.