Алексей Ручий - Песни-Танцы

Секунд сорок она молчала. Потом обратилась с вопросом к секретарю:

— А у нас участие в несогласованном митинге и неповиновение сотрудникам полиции не покрываются одним составом? По сути ведь деяние одно…

С точки зрения формальной логики это был уместный вопрос. Почему меня судили по двум статьям, если я совершил — если все-таки драконовские законы этой страны, противоречащие друг другу, признавали, что совершил, — одно деяние?

Девушка-секретарь, которая, по всей видимости, совсем недавно окончила юрфак, должна была дать ответ на мучавший и меня, и судью вопрос, очевидно, потому, что ее знания о безумных законах безумного царства были немного свежее. По крайней мере, иначе я не мог объяснить тот факт, что судья консультировалась у секретаря судебного заседания.

— Не знаю, — ответила девушка-секретарь, — но обычно рассматривают по двум статьям.

— По двум — так по двум, — как-то житейски и нарушая все мыслимые и немыслимые принципы правосудия, заключила судья. У меня в голове промелькнул образ популярной в Интернете картинки, именуемой «фейспалм»: человек закрывает лицо ладонью, тем самым показывая свое разочарование, совмещенное с потрясением глупостью и невежеством оппонента.

Я понял, что участь моя решена. Судья еще немного помолчала и наконец изрекла:

— Считаю, что вина по обеим вменяемым статьям кодекса об административных нарушениях доказана.

У меня екнуло в груди, в горле встал ком, по спине побежали неприятные мурашки… Однако своим видом я ничего не показал. Пусть будет что будет, мой гордиев узел все равно уже разрублен…

— В качестве наказания назначаю штраф в пятьсот рублей по первой статье и пятьсот рублей по второй, — подытожила судья. — Решение суда может быть опротестовано в вышестоящем суде в течение десяти дней.

Я выдохнул. Ладно, сутки административного ареста мне, по крайней мере, не светят.

— Вам все понятно? — обратилась судья ко мне.

Конечно, мне было совсем непонятно, почему меня осудили по двум статьям за одно деяние, исходя к тому же из весьма сомнительной прецедентной практики, однако спорить смысла не было.

— Да, ваша честь, — ответил я. — Где, говорите, можно опротестовать решение?

Честно говоря, ничего опротестовывать я не собирался. Сейчас меня занимали совсем другие мысли и дела, но задать этот вопрос я посчитал необходимым.

— В вышестоящем суде, в нашем случае — это районный суд, — ответила мне девушка-секретарь.

— Ясно.

— Если не опротестуете, квитанции об оплате штрафа придут вам по почте…

Придут — куда ж денутся. Я ждал прихода перемен, а не квитанций, по правде.

— Я могу идти?

— Распишитесь у меня тут, — сказала девушка-секретарь, — и получите копию постановления.

Еще пару минут они занимались какой-то канцелярской волокитой. Я начал скучать. Наконец мне протянули готовые бумаги, я поставил автографы там, где было указано, получил свою копию постановления суда и, распрощавшись, удалился. Фемида проводила меня косыми взглядами судьи и секретаря.

В коридоре по-прежнему скучал одинокий пристав; мужчина, который оставался в кресле, когда я заходил в зал заседаний, куда-то подевался. Наверное, не дождался своей участи — решил я. Толкнув скрипучую дверь, я вышел в серый день января.

Ветер чуть успокоился, тучи застыли в небе, словно морщины на лице усталого бога. Белые кристаллы снега искрились на земле, перемежаясь с крупицами песка и соли, которыми были посыпаны тротуары. Сложив свою копию постановления вчетверо и убрав ее в карман, я пошел сквозь город, молчаливо глазеющий на меня.

За время моего отсутствия он почти не изменился: жизнь здесь вообще не любила вносить какие-то существенные коррективы в раз и навсегда принятый распорядок. Панельные пятиэтажки, покрытые инеем, венчающая панораму одной из центральных улиц брошенная двадцать лет назад стройка с недостроенным домом — как надгробие распавшейся тогда стране, сама улица с развешанными на столбах репродукторами, из которых раз в году, в День Победы, можно было услышать песни и музыку опять же несуществующей страны. Я уже ностальгировал здесь после армии, похожие чувства посетили меня и сейчас.

Зашел в продуктовый магазин — купить сигарет. Возле магазина терлась компания обветренных пьяниц из соседнего двора, которая будто символизировала собой неизменность всего происходящего в городе — на моей памяти в этом помещении успели перемениться три магазина, а компания эта, за небольшими исключениями безвременно выбывших алкашей, как была на пятачке возле крыльца, так и осталась. Складывалось ощущение, что пропагандируемая нынешней властью стабильность была придумана как раз для них, а они, в свою очередь, олицетворяли и цементировали ее.

Приобретя курево, я вновь оказался на улице. Один из алкашей отделился от компании и подошел ко мне.

— Братишка, не выручишь рублем-другим? — спросил он меня.

Я поковырялся в карманах, отсыпал ему завалявшейся там мелочи.

— Благодарствую, — алкаш засеменил назад к своей компании.

Закурив, я двинулся дальше по улице. Навстречу попадались нечастые прохожие, иногда мимо проезжали автомобили.

Сказать по правде, я отвык от такой пустоты и спокойствия с ней сопряженного. Словно время устало двигаться по своим накатанным рельсам и, трагически проскрежетав напоследок, остановилось, застыло мертвой громадой в простуженном пространстве провинциального января.

Я вышел к центральному перекрестку, где смыкались две главные городские улицы, постоял у пешеходного перехода, ожидая, когда загорится зеленый сигнал. Исчезнувший было ветер появился снова, принеся мне в лицо ворох ледяных кристаллов, растворенных в воздухе. Я поднял воротник куртки, закрыв шею от ветра.

Дальше я шел по городской аллее, усаженной тополями, на которых вместо листвы сейчас громоздились пышные шапки снега.

Где-то в ветвях каркали вороны, их хриплые голоса заставили меня вспомнить черных птиц, которых я видел в армии. Те птицы тучами кружили над военным городком, их пометом была густо усеяна земля под местами гнездовок. Кто-то говорил, что это плохая примета: мол, место проклятое, кто-то, что вороны тянутся к чужой беде и трудностям; для меня же было очевидно, что привлекает их на самом деле дармовая пища, которую в огромных количествах выкидывали из армейской столовой на помойку. Но, конечно, дело было не в объяснении, которое каждый мог подобрать себе сам, а в самих птицах — они врезались в память черным пятном. Опять эти птицы… Вороны заставили подумать об ином. О том, что все идет по кругу, например.

По аллее я вышел к реке, скованной льдом. Берега ее были завалены снегом, снег лежал и на ледяной поверхности реки. Я свернул на тропинку, протоптанную в снегу и ведущую вдоль берега. Хотелось немного пройтись, подумать.