Алексей Ручий - Песни-Танцы

Праздники, продлившиеся больше недели, погрузили страну в обычное дремотное состояние, в котором она и пребывала до сих пор.

В середине января я получил повестку в суд по месту прописки — на рассмотрение административного дела по моему задержанию в начале декабря. Нужно было ехать в родной город. Я посчитал, что это еще один сигнал в той череде сигналов, что я получил в последний месяц.

С работой все было решено — после декабрьских событий я больше не мог сидеть в офисе, наблюдая, как медленно затухает моя жизнь, как гаснет жизнь всего поколения клерков, останавливается дыхание целой страны. Я досиживал последние дни до Нового Года, зная, что после праздников навсегда покончу с ней.

Чем я буду заниматься потом — я еще не думал. Мой лабиринт был пройден, но открывшийся простор таил в себе не меньше загадок. Нужно было что-то выбирать. Точно я знал только одно: при любых раскладах я выберу жизнь, не бессмысленное существование, наполненное чередой однообразных событий, но жизнь.

Сейчас же я шел по улице провинциального города, города детства, живущего позабытой размеренной жизнью, далекой от революций и каких-либо потрясений. Конечно, проблемы были и здесь, и даже куда большие, чем в том же Петербурге, но местные жители привыкли относиться к ним с какой-то врожденной философской апатией, покорно принимая удары судьбы и не ожидая чего-то лучшего. Мне в спину ветер швырял горсти снега, в лицо смотрела стылая предопределенность января.

Участок мирового судьи располагался на первом этаже жилого дома, я поднялся на обледенелое крыльцо. Очередной порыв ветра принес очередную порцию фенольного запаха со стороны химического завода, где-то далеко взвизгнул гудком локомотив.

В фойе участка было немноголюдно — два человека в откидных креслах, стоящих вдоль стены, и скучающий дежурный пристав. Никаких рамок металлоискателей и прочих излишеств. Раньше в этом помещении находилась контора ЖЭКа, если я не ошибаюсь.

Я объяснил приставу — немолодому дядьке глубоко за пятьдесят — цель своего визита, в качестве доказательства приведя немного помятую повестку, которую получил по почте. Тот нехотя скользнул взглядом по повестке, затем протянул мне лист бумаги, который при внимательном изучении оказался чем-то вроде анкеты.

— Пока заполните вот это, — сказал он мне.

Анкета напоминала те, что заполняют при устройстве на работу. Вопросы из той же оперы, а местами и вовсе идентичные. Разве что не спрашивали, курю ли я или нет. Правда, ближе ко второй половине анкета все-таки приобретала специфический административно-процессуальный уклон.

Бред какой-то — подумал я, но анкету все же начал заполнять, для этого пристав даже одолжил мне шариковую ручку. Двое тех, что были тут до меня, молча скучали в откидных креслах по соседству, не обращая на меня никакого внимания. Интересно, им тоже давали заполнять анкету?

Я внес в анкету свои личные данные, написал по короткому ответу напротив каждого вопроса. Покончив с заполнением, вопросительно посмотрел на пристава:

— Вы все? — вопросом же ответил мне пристав.

— Да.

Он забрал у меня анкету и прошествовал с ней в дверь с табличкой «Канцелярия суда». Я откинулся на спинку кресла. Вскоре пристав вернулся.

— Что теперь?

— Ждите, — пристав сел на свое место возле входа.

Время, указанное в повестке, уже давно наступило, даже минут пять сверху прошло, пока я заполнял анкету, а подвижек не наблюдалось никаких. Еще эти двое передо мной — наверняка тоже на суд… В общем, порядок разрешения дел здесь мало чем отличался от порядка в любом другом государственном месте: медлительность и скучающая вялость сопутствовали ему во всем.

Наконец, дверь зала судебных заседаний отворилась, оттуда вышел смуглый кавказец в кожаной куртке. Он прошествовал мимо нас к выходу. Один из ожидавших в креслах мужчин прошел в освободившийся зал.

Я посмотрел на часы: мое дело, согласно повестке, уже десять минут как рассматривалось. Эх, реальность в очередной раз не соответствовала ожиданиям. Я принялся считать про себя.

…Двести двадцать два, — дверь зала заседаний вновь отворилась, находившийся там мужчина вышел, и пригласили меня. Неожиданно. Я встал с кресла, сиденье позади меня с легким хлопком сложилось. Прошел в зал, прикрыл за собой дверь.

— Здравствуйте, — поздоровался с присутствующими в зале.

Помимо судьи — полной женщины того самого стереотипного бальзаковского возраста — в зале еще была девушка-секретарь, которая сидела за столом с компьютером в углу. Она спросила у меня повестку и, пробежав по ней глазами, сказала номер дела судье. Та со скучающим видом принялась листать какие-то бумаги у себя на столе. Наконец обнаружила искомое и ненадолго погрузилась в чтение. Девушка-секретарь показала мне, куда встать — тут было такое же специальное место для подсудимых, как в том суде, в котором я был месяц назад, после ночевки в полицейском участке.

— Несогласный? — внезапно спросила меня судья.

— Это сложный вопрос…

— К суду можно обращаться «Ваша честь» или «Уважаемый суд», — подсказала мне секретарь.

— Да ладно… — судья махнула рукой. Возможно, в какой-то мере она осознавала, что уважение и честь по отношению к судебной власти в нашей стране в нынешнем ее виде были, мягко говоря, неуместными понятиями.

Тем не менее я определился, что буду обращаться к судье «Ваша честь», стараясь максимально сократить число таких обращений.

— И чего вам там спокойно не живется? — патетически обратилась судья к пространству, подразумевая в нем меня.

Честно говоря, я не знал, надо ли отвечать на этот вопрос суда или не надо, и, если все-таки отвечать надо, то что именно… Абсолютно логично я предполагал, что ответ «потому что лживая власть и продажный суд достали до такой степени, что терпеть больше нет мочи» не прокатит. Исходя из сложившейся обстановки, я решил промолчать.

Не дождавшись ответа, судья решила переформулировать свой вопрос, введя наш диалог в область конкретики:

— Участвовал?

Отпираться смысла не было, я ответил:

— Да, ваша честь.

Посчитав факт моего участия в собрании установленным, судья еще раз пробежалась глазами по материалам моего небольшого дела.

— Неповиновение сотрудникам оказывал?

Что можно считать неповиновением — вот вопрос. Омоновцы разгоняли вполне себе мирный, а значит, разрешенный Конституцией народный сход, т. е. нарушали основной закон страны; неповиновение их, по сути, незаконным требованиям — могло ли оно считаться нарушением закона? В царстве абсурда легко потеряться даже в самых простых вещах.

— Нет.

— Понятно, — судья произнесла это слово так, словно сама десять минут назад участвовала в моем задержании.