Эмманюэль Роблес - На городских холмах

«Скоро ты еще разок получишь взбучку!» — кричит мне старуха своим резким, пронзительным голосом.

Амфоры уже пришли в движение. А Альмаро все смеется… Тогда я прыгаю вперед и бью его изо всех сил! И тут же получаю удар прямо в лоб… Я открываю глаза. Альмаро исчез. Передо мной только огромная амфора. Я ударяю ножом, но на ней не появляется даже царапины. Лезвие ломается… Я безоружен… Голова раскалывается от боли. Я понимаю: теперь я пропал. Подпрыгивая, на меня надвигаются другие амфоры… Я слышу жирный смех Альмаро.

Я начинаю вопить, хочу бежать, но не могу пошевелиться — так было и до того, как я выпил снадобье старухи. И я зову ее что есть мочи. Она, только она может меня спасти! Меня уже окружили! Я зову старуху на помощь. А Альмаро все смеется. Ножа у меня больше нет…

Я услышал голос старухи:

— Да перестанешь ты наконец?

Она стояла в комнате с недовольным видом.

Я был весь в поту. Рубашка промокла насквозь. Отбиваясь во сне, я стукался головой об стену, возле которой стояла моя кровать. Я тяжело вздохнул, зевнул во весь рот, спросил, который час.

— Семь часов, — хмуро откликнулась Флавия. — Ты так орал, славно тебя резали.

— Кошмар замучил, — ответил я, чтобы хоть как-то извиниться.

— Да. И орал во всю глотку! Звал кого-то! Я уж подумала: что это могло с тобой приключиться?

Что я такое сболтнул во сне? Старуха смотрела на меня, облизывая языком десны. Она казалась и недовольной и в то же время озадаченной.

В страхе я спросил ее как можно равнодушнее:

— Что я там болтал во сне?

Она не спускала с меня своих серых колючих глаз и ответила не сразу. Казалось, она подыскивает слова, противно причмокивая языком. Наконец тряхнула головой и сказала:

— Ты кричал.

Она ничего не хотела говорить, но я был уверен: она слышала все, что я выпалил в кошмаре! С притворным безразличием я переспросил:

— Значит, сейчас семь часов?

— Сколько раз можно повторять.

Я прикинул, что со времени ухода Фернандеса прошло по крайней мере пять часов. Пять часов я спал! Потрясающе!..

Флавия ушла. Я вскочил с кровати, просунул руку под рубашку и прижал ее к сердцу. Оно еще вовсю колотилось. Хотелось есть.

Я выглянул в окно: на улице сгущалась голубизна. Голубые сумерки. Голубое небо. Голубые тени, а вдали — крыши, море и горы Блида. Вспомнились кровавые сумерки, привидевшиеся во сне, и я испытал смутный страх перед ними.

Поглядывая на улицу, я ждал, когда совсем стемнеет и можно будет выйти из дома. Мне хотелось сначала увидеть Монику, а потом подняться на холмы Алжира.

В среду вечером.

Шагая по улице, я вспоминал Монику и вдруг почувствовал какое-то глупое умиление.

Когда я вошел в зал ресторана, то увидел, что все столики заняты. Я направился к Монике, которая улыбалась мне издалека. Мне пришлось идти под ярким светом лампочек, умноженных до бесконечности зеркалами, и многие посетители несколько удивленно вскидывали глаза на мою слишком уж приметную физиономию.

— Это ужасно! — воскликнула Моника, жалостливо и нежно глядя на меня. — Фернандес все нам рассказал. Какие скоты!

Ее красивый голос звучал взволнованно, взгляд был полон тревоги.

Этот милейший Фернандес не терял времени даром! Должно быть, он успел уже рассказать о моих злоключениях всем товарищам по гаражу.

— Ты лечишься? Что-нибудь прикладываешь?

Ее настойчивость начала вызывать у меня легкое раздражение. Моника так смотрела на меня, словно ее очень интересовал мой ответ. Я пожал плечами и равнодушно сказал:

— А у вас нынче порядком народа…

Она коротко кивнула головой, и отблески света пробежали по копне ее волос.

У сидевших в зале были серые, выцветшие лица. Здесь, как правило, собирались мелкие служащие, чиновники в потертых костюмах, несколько механиков из гаража Моретти. Те, кто сидел ближе, насмешливо поглядывали на нас поверх развернутых газет.

Мне было хорошо рядом с Моникой. Хотелось до бесконечности стоять вот так — молча, с комком нежности, подкатившим к горлу. Моника украдкой погладила мою руку, которую я положил на край стола, и попросила непременно прийти к одиннадцати часам. Тон, каким она это сказала, показался мне необычным.

— Что-нибудь случилось?

Она досадливо махнула рукой.

— Потом объясню…

Я был и заинтригован и в то же время немного обеспокоен.

— Ничего серьезного?

Она помедлила — с ответом.

— Мне хотелось бы знать твое мнение… — произнесла она, глядя в зал.