Спешу. Откликается ее муж. Холодно: «Ксения Викторовна у дочери». Да что это, ей-богу? Ведь всегда радостно приветствовал. Но его настроение — его дело. Удваиваю любезность: «Передайте, пожалуйста, что у меня для нее хорошая новость». Еще холоднее: «Благодарю вас. Передам».
Вот уж действительно не угадать, «как наше слово отзовется». Разговор с мужем К. В. оставляет мерзкий осадок. Заново вспоминается вчерашняя встреча с Мечиным. Энтузиаст попросил составить текст писем, призывающих разных влиятельных людей поддержать его новую затею — музей деревянной скульптуры. Основой экспозиции станут работы его сына (пастозного юноши, виденного мной в Филармонии). Никогда раньше не было речи о его талантах. Что они — только что проклюнулись и уже тянут на экспонирование в музее? Да и вообще затея — бред. Но ведь меня никто не просит в ней участвовать. У меня только одна задача: составить убедительное прошение и отправиться восвояси. Что надо было делать — отказаться? Да, разумеется. Но после спектакля (сидели в директорской ложе) и только что съеденного обеда твердости для отказа не нашлось.
30 янв. ср.
Тяжкое ощущение своей бездарности, нелепости всего вокруг, тревоги. Антон всю ночь кашлял. Пыталась заставить его померить температуру. Но он спал крепко, во сне отпихивал мою руку. Жалость к нему и страх за него. Больше, наверное, чем когда он был маленьким. Тогда мы, взрослые, хоть как-то могли защитить. А теперь? Кто теперь взрослый? И чего можно ждать от этой Нади? Голос по телефону у нее неприятный. Журфак, работа в рекламном агентстве, какие-то бесконечные поездки за границу… Антон для нее — экзотический эпизод? Понимает он это? А главное, что дать от кашля? Когда-то я топила на огне сахар. Но нельзя ж разбудить его и заставить сосать леденцы?
Проснулась с чугунной башкой. Антон на работе. Температуру не мерил — градусник так и лежит в футляре, а на нем 35,8.
Беспомощность. Откуда это чувство беспомощности? «Желтый аист» дописан, но от этого только хуже. Чем больше написано, тем меньше сделано. Не могу объяснить почему, но похоже, что это так. Двигаюсь, но не в том направлении. Как брейгелевские слепые — к обрыву…
Звонок. Ну конечно, любезный друг Бреслер. «Я должен немедленно к вам приехать. Ночью решил, что мне нужно уйти из оркестра. А может быть, и расстаться с этой страной». — «Даня, мне со своей-то жизнью не разобраться, не то что с вашей». — «А что случилось?» — «Всё!!!»
Господи, начинаю орать на него, как на маму. Он что-то лопочет, а я бью, бью, бью. Вот шведы орут куда меньше. Самое сильное впечатление от «Сцен супружеской жизни» — отсутствие истерик Марианны. Так ни разу и не зашлась в крике. А ведь причин было ох как достаточно.
31 янв. чт.
Свербит мысль о Бреслере. Конечно, похожее повторяется чуть ли не каждый месяц. Когда он впервые сказал, что отбросил все колебания и решил вопрос в пользу «не быть», мы разговаривали до утра. Но каждый раз начинать все сначала — немыслимо. Человек бесконечно грозится наложить на себя руки, а потом доживает до девяноста. Но вероятие, что и в самом деле удавится, тоже есть. Когда все уже привыкают к его угрозам и почти их не слушают, он вдруг действительно отталкивает табуретку и превращается в самый что ни на есть натуральный труп.
Ну и что делать?
Телефон. Господи, пусть бы это был кто-то свой, но хоть сколько-нибудь благополучный. «Алло!» В трубке даже не ледяной, а каменный голос Ксении Викторовны: «Муж передал, что вы хотели о чем-то мне рассказать». Что ж, это будет наш последний разговор, но «доброе дело» я все-таки доведу до конца: «Все правильно, Ксения Викторовна, я хочу вас порадовать, а если вы уже в курсе — поздравить». — «С чем же?» — «С тем, что „Эссе“ опубликованы, и Герхард признает, что вы сыграли тут решающую роль». Молчание. Она явно подыскивает слова. И вдруг — отчаянное: «Вы знаете, как они обошлись со мной? Стали третировать, будто какую-то студентку-троечницу. Тыкали пальцем, взялись за проверку! Кто в состоянии проверить мое толкование Герхарда? Кто понимает хоть что-то в его философии? Я занимаюсь этим полжизни. Если бы не мое имя, он с ними и разговаривать бы не стал. А теперь он в претензии, что я, я сорвала все сроки. Мне до сих пор не опомниться. Почему вы звоните? Это они вас подослали?» Если б не ее слезы, я тут же швырнула бы трубку. А так: «Ксения Викторовна! Я все понимаю. Подозревала, что вы не видели книги. Звоню, чтоб вы знали о благодарности Герхарда. Звоню, потому что книжка вышла отличная, а ваш комментарий — просто великолепен. А все неприятности в „Логосе“ — дело житейское». Ловлю себя на том, что говорю как взрослая, утешающая ребенка. Но маститая Ксения Викторовна по-прежнему булькает от обиды. «Они просто мошенники, но и я, вероятно, человек трудный. Родная дочка не хочет со мной разговаривать. Я всем в тягость. Вам тоже. Мы ведь планировали вместе ходить в Филармонию, а вы предпочли сделать вид, что забыли».
Читать дальше