Меша Селимович - Избранное

Возле каменного моста навстречу попался ночной сторож.

— Куда спозаранку, шейх-эфенди?

— Часы обманули.

— Боже мой, вот она жизнь. Кто может, тому не спится, а кого все время в сон клонит, тому суждено ночь на ногах провести.

— Есть что-нибудь новое?

— Как не быть! Всегда что-нибудь новое происходит. Только мне никто ничего не рассказывает, вот я и не знаю.

— Где-то стреляли недавно.

— К счастью, не в моем квартале.

— Ты мог бы разузнать?

— Меня не касается.

— Я заплачу́.

— Ты не заплатил за то, что было для тебя важнее. Или тебе это важнее? Погоди, чего злишься? Скажу тебе бесплатно. Спрашивал я соседа, тоже ночного сторожа. Да и он не знает. А раз он не знает, это все равно что ничего и не было. Не у кого больше спрашивать.

Огни загорались в окнах, дома открывали глаза.

Когда совсем рассвело, молла Юсуф принес мне две новости: одну — что Хасан вернулся рано утром, всю ночь ехал, и вторую, странную,— о том, что чаршия закрыта.

В самом деле, лавки и магазины были заперты на засовы, ставни опущены, навешены висячие замки, по самым торжественным праздникам не бывало так пусто.

Молодой портной, приезжий, торопливо сворачивал работу, испуганно озираясь.

— Почему чаршия закрыта?

— Не знаю. Я рано пришел, работал, огляделся — вокруг ни одной живой души.

Он дернул дверь, положил в карман ключ, стараясь запрятать его поглубже, и поспешил уйти.

Подошли два купца, они шагали медленно, словно стража, и спокойно смотрели вслед портному.

— Вы не сказали ему, что чаршию закроют? — спросил я.

— А кто кому говорил?

— Разве вы не договорились?

Они удивленно посмотрели на меня.

— Для чего нам договариваться?

— Почему тогда лавки закрыли?

— Я подумал, давай-ка я сегодня не буду открывать. Должно быть, и другие также.

— Но почему?

— Почему? А откуда мы знаем почему?

— Неужто вы в самом деле не договаривались?

— Эфенди, как же может вся чаршия договориться?

— Ну вот, а все заперто.

— Потому и заперто.

— Почему?

— Потому что не было договора.

— Ладно, а не из-за вчерашнего ли?

— Ну и из-за вчерашнего.

— Или из-за утренней стрельбы?

— Ну и из-за стрельбы.

— Или из-за чего-то другого?

— Ну и из-за чего-то другого.

— Что происходит в городе?

— Мы не знаем. Потому и запираем.

Оба смотрели мимо меня, серьезные, отсутствующие, озабоченные, неуловимые.

— И что теперь будет?

— С божьей помощью, ничего.

— А если будет?

— Ну вот видишь, мы заперли.

Может быть, этим торговцам наши дервишские суждения кажутся столь же непонятными, как и нам их?

А я не могу сказать, что они неискренни или слишком осторожны. Но лишь предчувствуют опасность: тут у каждого свой нюх.

Я рассказал Хасану об этом разговоре. Странное впечатление произвели на меня эти два человека, которые буквально за ночь превратились в чужеземцев из-за того, что я начал. Разве не должны они были стать мне ближе? Я высказал это Хасану несколько иначе: неужели мы не должны думать почти одинаково, раз нас взволновало одно?

Он переодевался у себя в комнате. Принял ванну, уже второй раз, говорит, устал, спешил к отцу, друг его, дубровчанин, не выдержал, наверняка будет отсыпаться два дня и две ночи. Сам Хасан не выглядел усталым, но был, скорее, рассеян. Отсутствующее выражение лица делало его мечтательным, далеким от всего. Будто лунатик с улыбкой счастья на губах, с поглупевшим лицом, он светился изнутри и совершенно не воспринимал окружающий мир. Да, конечно, отвечал он, но казалось, будто не понимает меня, как я не понимал тех купцов.

— Ты пока не вернулся к нам,— сказал я, отчасти смущенный, отчасти обрадованный его рассеянностью.

— Что? Ах, это! Ну нет, вернулся и уже все знаю: отец тяжело болен, хаджи Синануддин арестован, миралай Осман-бег отправился резать посавцев, что-нибудь еще есть?

Он радостно улыбался, словно это были самые веселые новости, какие ему когда-либо доводилось слышать.

— Как это Али-ага тяжело болен? Вчера вечером он хорошо себя чувствовал.

— Его взволновал арест хаджи Синануддина.

— Нас всех взволновал. Боимся мы за него.

— Почему? Отпустят его. Нашлись люди, что любят деньги. Представь себе, попадаются и такие!

В это утро все дела для него перестали существовать. Он лишь смеялся.

— Всю жизнь хаджи заботился об арестантах, пока сам не стал арестантом. Странное дело — превратиться в предмет своей любви.

— Мы очень жалеем его,— сказал я.