Меша Селимович - Избранное

Когда она ушла, старик долго смотрел на дверь и на меня.

— Беременна,— произнес он задумчиво.— Беременна. Что ты скажешь?

— Что мне сказать!

— Что тебе сказать! Поздравить меня! Но теперь больше не надо, поздно. Ты опоздал, значит, не веришь. Погоди, мне тоже не ясно. Столько лет моему уважаемому зятю не удавалось ничего посеять, а старость его, ей-богу, не одарила силой. Желание и молитва тут слабо помогают. Единственно разве кто-нибудь помоложе, господи помилуй, перескочил через забор, а какое мне дело, безразлично мне, я бы даже хотел, чтоб так получилось, чтоб не дала побегов гнилая кадийская лоза, да, трудно в это поверить тому, кто знает мою дочь. Никому она не дает власти над собой, гордая и настороженная. Только если убила его потом. А не слыхать было, чтоб кого-то прикончили. И зачем она пришла об этом сказать? Это нельзя утаить, узнают так или иначе. А ведь убеждена, что меня обрадует. Я обрадовался?

— Не знаю. Ты ничем не одарил ее.

— Вот видишь. Я ее не одарил, ты меня не поздравил, что-то тут нечисто.

— Ты разволновался и просто позабыл об этом.

— Да, разволновался. Но если б я по-настоящему в это поверил, я бы не позабыл. Она скорее обеспокоила меня, чем обрадовала. Не понимаю.

— Почему обеспокоила?

— Она чего-то хочет, а я не знаю чего.

На другой день, когда я пришел после ичиндии, он встретил меня необыкновенно живо, с наигранной веселостью, стал угощать яблоками и виноградом — дочка прислала.

— Спрашивала, чего я хочу, что мне приготовить, и я послал ей подарок, горсть золотых монет.

— Хорошо сделал.

— Вчера я разволновался. А ночью не спал и все время думал. Зачем ей обманывать меня, что ей с того? Если из-за имения, знает, что и так ей останется, не возьму я с собой на тот свет. А быть может, мой злосчастный зять, кадий, вспыхнул свечой перед тем, как испустить последний вздох, и сделал хоть одно доброе дело в жизни. А если аллах помог как-то иначе, спасибо ему за любой способ, но я думаю, она сказала правду, не могу я найти никакой причины, ради которой она стала бы врать.

— Я тоже.

— Ты тоже? Вот видишь! Меня еще могла родительская любовь обмануть, тебя — вряд ли.

Я поверил, потому что он этого хотел, но на долю Хасана выпадет еще много страданий за эту отцовскую радость, какой бы она ни была.

Я собирался подольше остаться с Али-агой, он был встревожен сообщением дочери, в которое я не верил, но не стал разубеждать его, и волновался из-за скорого возвращения Хасана, а у меня от этого тоже обмирало сердце. Однако за мной пришел молла Юсуф и позвал в текию: меня ожидал миралай Осман-бег, проходивший мимо с войском и пожелавший остановиться на ночлег в текии.

Старик слушал его с любопытством.

— Знаменитый Осман-бег? Ты с ним знаком?

— Только слышал о нем.

— Если у тебя тесно и если миралай-бег захочет, пригласи его сюда от моего имени. Здесь хватит места, найдется и для него, и для его спутников. Для моего дома было бы честью принять их.

Али-ага по привычке предложил гостеприимство, но говорил торжественно, по-старинному. Он питал слабость к знаменитостям, почему и рассердился на Хасана, когда тот пренебрег славой.

Но тут же он вдруг передумал:

— Может быть, лучше ему остаться в текии. Фазлия уехал встречать Хасана, у Зейны достаточно забот со мною, я не смогу встретить его как подобает.

Я понял, почему он это сделал — из-за Хасана.

— Не думаю, что миралай принял бы приглашение,— успокоил я старика.— Люди султана сворачивают в текию, когда никого не хотят беспокоить. Или когда никому не верят.

— А куда он с войском?

— Не знаю.

— Ничего не говори ему. Может быть, Хасану не понравилось бы, если б миралай переночевал у нас. Да и мне тоже,— великодушно поддержал он сына.— Если тебе что-либо нужно: постели, продовольствие, посуда,— пришли.

— Можно кому-нибудь из дервишей переночевать у тебя, если понадобится?

— Можете все.

На улице мне попался Юсуф Синануддин, золотых дел мастер. Обычно по вечерам он захаживал к Али-аге, но сейчас стоял на перекрестке и словно к чему-то прислушивался. Увидев меня, он пошел навстречу.

— У тебя славный гость,— обратился он ко мне необычайно растерянный.

— Да, мне только что сообщили.

— Спроси его, как он себя чувствует. Он приобрел славу, сражаясь с врагами империи, а сейчас идет убивать наших людей. В Посавине. Печальная старость. Лучше бы ему умереть вовремя.

— Не мое дело спрашивать об этом, Синануддин-ага.