Аврахам Суцкевер - Зеленый аквариум

Теперь ты можешь послушать, как эта игра в кошки-мышки пришла к своему финалу. Я тогда валялась в Кито, столице Эквадора. Уже месяца с два мышь превратилась для меня в летучую мышь. Звулек Подвал дал знать из Линца, что мадам Хох собирается в Перу.

Таскаясь из страны в страну, а чаще из города в город, я почти всегда пользовалась самолетом. В воздухе все же чище, чем на земле. В этот раз меня потянуло ехать поездом. Я где-то должна была встретиться с одним из моих людей. На рассвете поезд остановился на маленькой станции. Когда я сошла попить чего-нибудь, босоногий мальчик-индеец вытащил из-за пазухи скульптурку и предложил мне купить ее.

Я его сразу узнала. Его глазки, точно капельки яда на остриях иголок, нисколько не изменились. Его левое ухо было обкусано, но стежки в том месте, где был пришит протез, были заметны. Ему не хватало только белого пушистого тулупа и меховой шапки, чтоб снова стать комендантом лагеря. Я сразу догадалась: Зигфрид Хох превратился в цанцу.

Ты знаешь, что такое цанца?

В тамошних джунглях, севернее Андов, живет племя индейцев, которое называют живаро. Они мстительны и воинственны. Когда они берут в плен своих врагов или подозрительных людей, скрывающихся в джунглях, либо полицейских, они отрезают у пленных головы, опускают в ведро с кровью убитого, известью и раскаленными камнями, вымачивают их и вываривают, пока головы не уменьшаются до размера с кулак. Сохраняются волосы, морщины, веснушки, усы. Такая головка называется цанца. Торговля цанцами запрещена, но ведь и торговля опиумом запрещена! Современный человек любит непривычное, запретное, и туристы платят большие деньги за такие головки. Нечиновная цанца стоит дешевле. Цанца полицейского или палача — много дороже. Мне рассказывали, что за цанцу министра его семья заплатила десять тысяч долларов.

Бродячая рыба с радужным хвостом приплывает в Старую Яффу. Напрасно море силилось разорвать цепи волн и выйти из берегов. Оно подчинилось космическому фельдмаршалу. Ливень тоже спасается бегством на своих стройных ногах.

Вот старик. Газета все еще прилеплена к его очкам. Он читал ее во сне, и сейчас, когда он пробудился, новости устарели.

Сросшаяся парочка стыдливо разделяется, но незримые корни продолжают тянуться вглубь, к общему истоку.

А Груня? Все еще в вуали. Лишь «13» на ее обнаженной руке озарено лучом солнца.

Огненные облачка шелушатся у горизонта, а под ними круглое солнце покачивается над водой. И вдруг Груня вскакивает из-за стола, и по черной вуали пробегает надрыв крика:

— Он снова, этот почтеннейший, чистит мандарины, а кожуру бросает на снег, музыкантам. Но Хадасл не станет гнуться, не станет!

1973

…И город тогда превратился в закат.

Надгробья на обоих кладбищах, старом и новом, которые чудом спаслись, скрываясь под осыпавшейся с соседних кленов листвой, а то и вовсе под заплесневелым простуженным снегом, — эти вот надгробья и надгробьица, заросшие, засыпанные, затопленные, выглядят, как руки тонущих людей: человек тонет, уже затонул в кипящем водовороте, и лишь руки, молящие пальцы ищут спасения; только они еще общаются с отнятым у человека белым светом. Надгробья шарят, щупают пустоту. Они ищут в исходе лета солнечную соломинку — ухватиться.

Это был первый конец лета после заката, а в городе из рода в род — первая свадьба.

Вероятно, это она, Ройтл, добилась у Донделе, ее суженого, чтобы они устроили свою свадьбу и даже ночевали и жили впредь в почтенной лачужке, где она родилась: в пригороде, на другом берегу Вилии, в конце улицы, где Ройтл любила долгими часами молчать вместе с горой напротив, от которой тянулись телеги с глиной к приречным кирпичным заводам, а в омуте у ее основания ветер играл с лилиями в космах водорослей.

Хотя Донделе родился на этой же улице и все в нем было обожжено, как и у Ройтл, до самой души, что-то, однако, противилось в нем тому, чтобы испить их счастливейшую ночь в той почтенной лачуге напротив глиняной горы, где не проносится сейчас ни единое живое дыхание.

Донделе предпочел бы, чтобы хуппу они поставили в еловой роще, где голубые просветы между мохнатыми ветвями затканы пением птиц и золотыми нитями. Но он вспомнил, что и вековые ели тоже причастны к закату — —

Донделе был трубочистом. Важная профессия, почти полностью еврейская в том городе и чаще всего наследственная. Отцы обучали ей своих мальчиков с малолетства, одновременно с азбукой, но лишь один мальчик в семье удостаивался помазания сажей. Считали, что этого достаточно. Остальные мальчики становились кузнецами, столярами, сплавщиками плотов или обжигальщиками на кирпичных заводах. А один трубочист, его звали Мейрем, обучил даже своей черной профессии дочь, потому что жена не наградила его мальчиками.